Луна в чугунке

– Ты, девка, чего-то не то всё рисуешь, – говорили Антонине жители Виденеева, не понимающие и не принимающие другую красоту, отличную от природной, которую видели каждый день.
Название деревни оправдывало себя на все двести процентов: вид с любой её точки открывался божественный – река в молоке тумана по утрам, за которой высился заповедный, дикий лес, бревенчатые, старинные избы в два ряда, то есть в две улицы. Когда-то на улицах этих было людно, слышался детский смех, мычали коровы, тарахтели мотоциклы и трактора… Теперь в деревне было тихо, пустынно, а вечерами иногда и жутко: свет зажигался лишь в нескольких домах, остальные темнели зловещими силуэтами в зарослях чапыжника.
В Виденееве доживали несколько старух, да ещё не молодая и не старая, средних лет Антонина Розова, которую в округе называли по роду занятий – Художница.
Антонина родилась и выросла в этой деревне, отучилась (подумать только – здесь была раньше своя школа!), уехала в город, как тогда говорили: искать лучшей доли. Эту долю не нашла, замуж не вышла, но получила художественное образование. Рисовать Антонина ещё со школы любила. Но на своих картинах изображала не родную речку, знакомый каждой тропинкой лес и просторы заливных лугов, а извергающиеся вулканы, замысловатые пейзажи Луны и неизведанные планеты.
В общем, после учёбы и недолгой работы в городской школе учителем рисования вернулась восвояси.
Ничего не меняла в родительском доме: стены как были бревенчатыми снаружи и внутри, так и оставались – не стала их ни обшивать, ни оклеивать. Украсила своими картинами. Русская печь, как и положено, по-хозяйски занимала добрую половину избы. Готовить Антонина любила в чугунке: каши, супы получались наваристые, вкусные, а главное – полезные.
Тяжело женщине одной жить в деревне, потому стала искать крепкого мужика, который помогал бы управляться по хозяйству. А хозяйство она завела для пропитания немалое: коза, поросёнок, кур бессчётное количество, большой огород с двумя теплицами. Приличных, соответствующих хоть немного её художественному уровню, мужиков в ближайших деревнях, конечно, не находилось. У Антонины была самая обыкновенная внешность: светловолосая, среднего роста, чуть полноватая, аккуратная, одевалась скромно, но со вкусом. А как готовила! Всегда поражала соседок выпечкой, почти ресторанными блюдами.
Тогда, в доинтернетную эпоху, можно было попробовать познакомиться через газету. Антонина клюнула на объявление под номером М-333, напечатанное в областной «толстушке». Эти цифры показались ей счастливыми, подкупал и текст: «Очень люблю деревню, животных, согласен на переезд в сельскую местность. Будем с вами вместе встречать рассветы и закаты». Смену времён года, дня и ночи, превращение света во тьму и обратно Антонина, как художник, очень любила наблюдать.
И эта фраза про «рассветы и закаты» её прямо взволновала. Она решилась написать в газету письмо с просьбой выслать адрес этого романтичного мужчины. Адрес прислали, состоял он из двух непонятных букв и циферки: ИК-6. Соседки объяснили, покачивая головами:
– Это же из тюрьмы. ИК – значит исправительная колония. Девка, хоть не связывайся с убийцами да насильниками.
– Почему же сразу убийцы? – не соглашалась Антонина. Не хотела так думать. А чтобы он оказался насильником…
В письме из ИК снова было о большой любви к деревенской жизни и в конце приписка: «Наверное, зря я открыл сердце. Не получу больше весточки от доброй души. А так хочется любить». Антонина ответила. Завязалась переписка. Он прислал своё фото в полный рост: красавец! Показался чем-то похож на актёра Дмитрия Певцова: в меру накачанный брюнет. Антонина решилась поехать на свидание, чтобы лично убедиться, что её не обманывают, поговорить по душам.
Это была трудная во всех смыслах дорога. Колония оказалась запрятана в лесах, дорога разбита. Антонина мучилась: правильно ли поступает? А что если в самом деле она едет к убийце? Её отец и руки-то никогда на мать не поднимал. А тут… Кто её ждёт?..
Лай овчарок в колонии надрывал её сердце. Гремели железные засовы на дверях, неприятный звук отдавался в голове глухой болью. И вот, наконец, она увидела его и сразу поняла, что хочет поцеловать эти выразительные сухие губы…
Когда вернулась домой, деревенские её не узнали: как будто подменили. Антонина вся светилась от счастья! Она начала регулярно ездить на свидания, возить передачки – с любовью приготовленные домашние колбасы, сало с чесноком, грушевый пирог.
Через год Антонина и Михаил, так звали этого Певцова, расписались прямо в колонии. Первая брачная ночь случилась там же, в специальной комнате для длительных свиданий, на дощатой твёрдой кровати с серыми простынями, но они не обращали на эти мелочи внимания… До конца срока сидеть Михаилу оставалось ещё два года.
И тут молодоженам несказанно повезло: кто-то похлопотал за новоиспечённого мужа, и он получил условно-досрочное освобождение.
Михаил приехал в деревню и начал помогать Антонине по хозяйству – всё, как обещал в самом первом объявлении в газете. Они вместе встречали рассветы и закаты, крепко обнявшись у костра. А Антонина рисовала, рисовала. И вместо неопознанных земель на её полотнах стали появляться родные сюжеты: синяя речка, поле в золотых колосках пшеницы, лес, пронизанный солнечными лучами и звенящий птицами, улыбающиеся бабушки в платочках…
Но чаще на картинах красовался Михаил: голый торс с рельефными бицепсами и трицепсами. То любимый мужчина ловит полосатых щук на реке, то колет берёзовые дрова во дворе, капельки пота выступили на загорелой коже…
Ночи были сумасшедшими, Михаил оказался ласковым и нежным зверем, как пелось в песне их молодости.
– Это всё не со мной происходит... Я не заслужила такого счастья, – Антонина уткнулась в его подмышку перед сном. Дышала родным мужчиной. Мужем! Перебирала пальчиками чёрные колечки волос на его сильной груди. Было спокойно, хорошо.
– Ну, хватит, успокойся. Глупышка, – он неловко поцеловал её в лоб.
Тогда же наступил и расцвет её художественного дара. Прошла одна выставка, другая. Антонину приняли в профессиональный Союз художников. Критики поражались необыкновенной колористике её полотен. А ответ был банальным и грустным: денег на дорогие профессиональные краски у Антонины просто не было, и она готовила их из природных материалов: мёда с пасеки соседки Митрихи, угля из печки, глины из заброшенного карьера за Виденеевым.
Живыми во всех смыслах выглядели её картины. Особенно выделялась среди её работ одна, сделанная углём: луна будто заглядывает в их скромную комнату, освещает печь, чугунки…
Михаил оказался рукастым: плёл из бересты корзины разного размера. Их охотно покупали, но денег всё равно не хватало.
На молодую пару в Виденеево приходили бесстыдно поглазеть бабы из соседних деревень: кого Художница выписала себе из тюрьмы? Михаил чувствовал себя на этих смотринах обезьянкой в зоопарке. Он всё чаще чем-то томился, молчал, думал.
– Тебе плохо со мной? Что случилось? Миша, дорогой мой, скажи! – приставала Антонина.
– Всё нормально, всё хорошо, – отнекивался муж.
Она иногда задавалась вопросом: за что же всё-таки попал Михаил в тюрьму? Не верила, что на нём есть кровь. Мало ли за что сидят… Может, по ошибке, по оговору или взял на себя чью-то вину. Время такое было, конец девяностых: половина страны сидела. Антонина так и не решилась спросить у мужа, за что он получил срок, причём немалый. А сам он никогда не касался этой темы, как будто не было этих лет за колючкой.
…Как и у героя Певцова из фильма «Бандитский Петербург», на которого походил Михаил, у него тоже был свой бандитский город N, братва, разборки, стрелки и погоняло Пробитый, потому что он вырубал любого с одного удара. И Антонине не нужно было знать эти подробности…
Пропал Михаил внезапно: поехал один в город за холстом и не вернулся. Вечером она нашла записку в вещах: «Прости меня! Не ищи, пожалуйста! Люблю. Навсегда твой Михаил». Что это значило? Любит, но бросил? Антонина почернела, как вдова. Ночью выла волчицей в подушку, и поделиться ей, горемычной, было не с кем. Бабы даже обрадовались её горю: хватит Художнице счастья, пожила и буде.
И снова Антонина рисовала иные миры. Холодная, равнодушная луна освещала серые камни. Было что-то жуткое в этих работах. Никто не хотел покупать такие картины.
– Тебе надо в храм, помолиться! За себя, за него… – советовала соседка Митриха. Она всю жизнь была неверующей учительницей, а на старости лет сделалась преданной прихожанкой сельской общины.
В храм Антонина не поехала. Совсем запустила себя, дом и хозяйство: а зачем? Ради кого жить? Прошло уже три месяца, как Михаил уехал. Она не знала, где его искать, о прошлой своей жизни он ничего не рассказывал. Да и денег на поездки у Антонины не было.
В тот погожий сентябрьский день она убирала морковь с грядок, к её избе подъехал чёрный джип с заляпанными грязью номерами. Машина была огромная, размером с её старую баню, тарахтела, как дизельный трактор. Из водительской дверки выглянула морда: бритый череп, бычья шея.
– Антонина Розова – ты, что ли? – просипел незнакомец.
– Я… Антонина... – она не шутку испугалась.
– Это… картины хочу у тебя посмотреть. В сувенирном сказали, есть тут одна, продаёт… – бритый назвал адрес магазина в городе, с которым действительно сотрудничала Художница.
– Да, но у меня мало что осталось для продажи, – Антонина не хотела продолжения этого разговора.
– Я что, зря по этой грязище километры мотал? Ну уж нет, сделка верная, хорошие деньги дам! – незнакомец выпрыгнул из джипа.
Антонина стеснялась приводить гостей в свою скромную избу. Обычно картины она выносила на улицу, но бритый нагло прошёл в дом, даже обувь не снял. Осмотрелся и ухмыльнулся:
– Да, не богато живёшь… Беру вот это всё!
Он ткнул пальцем именно в те картины, которые Антонина писала, когда была счастлива с Михаилом. Она заметила татуировки на всех пальцах бритого. Прочитала: Гошан. Так, скорее всего, звали этого мужика, явного бандита. От этой догадки как-то нехорошо кольнуло внутри.
– Эти работы не для продажи, – строго ответила Художница.
– Что? – рыкнул Гошан. – Не для продажи? А для чего тогда, в натуре? Я же сказал – заплачу, не зажилю.
И вдруг Антонина с отчаянием подумала: а для чего, в самом деле, эти картины? Чтобы смотреть на них и страдать? Михаил бросил её, вероятно, из-за бедности. А может, и не любил некогда.
– Да забирайте! – ответила она почти криком.
Бритый, явно не ожидавший такого поворота, начал быстро отсчитывать купюры. Он положил на стол такую крупную сумму, что Антонине, при её минимальных запросах, можно было безбедно жить на эти деньги не один год.
– Ну что, не обидел? – ухмыльнулся Гошан.
Он неловко перевязал одиннадцать картин и положил их на заднее сиденье джипа.
– Спасибо, что ли, – и как-то странно посмотрел. С интересом.
Машина, разбрызгивая грязь, начала выбираться из деревни.
***
На развилке с асфальтированной трассой джип остановился рядом с другой иномаркой, выглядевшей ещё дороже. Из неё вышел красивый брюнет с лёгкой небритостью на лице. Короткая кожаная курточка и модные синие джинсы подчёркивали спортивную фигуру. В такого сложно не влюбиться.
– Как там она? Купил картины? Все деньги отдал? Точно себе не заначил? – допрашивал он Гошана.
– Зуб даю! Козырная бикса… Только… квёлая она какая-то. Страдает, что ли, по тебе…
– Давай без лирики, – отрезал красавец.
Доставая картины из машины, он вспоминал недавнюю тихую семейную жизнь. Это ли было не счастье? Спокойное, сытое житьё, окружённое женской лаской и заботой. Может, от этого спокойствия ему и бывало иногда тошно? Михаил отвернулся, чтобы напарник не увидел, как он ладонью вытер глаза.
Он не плакал с детства, со времен детдома, куда его привезли от родителей-алкоголиков, и даже когда сильно били по голове, в живот… Хлопнув со всей силы дверкой, Михаил сел в машину. Обе иномарки сорвались с места. В городе ждали дела.
Автор : Попов Артём.