Июльские ливни

🌧️⛈️🌧️
Загоны в огороде были и тем удобны, что совсем рядом с ними стоял колодец. Носить воду вёдрами не было нужды, скот сам шёл на водопой, стоило только вороту скрипнуть да загреметь колодезной цепи. Летом же пути к колодцу для скотины, понятно, не было. Тогда я носил из огорода воду на коромысле, с трудом ковыляя по узкой тропе, протоптанной среди высоченной картофельной ботвы, носил в ограду, к большому долблёному корыту – колоде.
Из этого корыта пили все: и курицы, и собаки, и овцы. Но привередливая корова Катька брезговала такой компанией, и каждый день под вечер, перед тем, как явиться ей с пастбища, я менял воду в корыте, приносил свежей. Однако привередливость Катьки простиралась ещё дальше. Она не хотела пить студёной, только что вынутой из колодца воды, и мне приходилось сначала наполнять кадку у колодца, чтобы вода немного нагрелась на солнце, а уж потом носить её в корыто. Катька любила также, чтобы воду лили прямо при ней. Это создавало впечатление струящегося ручья, такого же прозрачного, как в Мортяшкином или Фанкином логу.
Сходство с родниковой водой при этом усиливалось ещё тем, что в нашем колодце и на самом деле была особенная, почти ключевая вода. Он был вырыт у подошвы косогора, на «жиле», как говорили старые колодезники. В других колодцах бывает «нажимная» вода, которая медленно настаивается, «нажимается» из влажного грунта, а в нашем – «жильная», то есть почти ключевая. Только ключ, питающий его, пока блуждал в темноте, не находя выхода на поверхность. Такая вода не даёт накипи. Картовница или горошница, приготовленные на ней, получаются отлично разваристы. Да и просто на вкус её сразу отличишь от обычной колодезной, которая бывает вроде бы немного недосоленной, пресноватой.
Недаром, собираясь на пашню и беря воды про запас, отец наполнял лагун обязательно в нашем колодце или же, если было по пути, в колодце-кипуне под Татарской горой, который стоял на подгорных ключах-кипунах, и вода отливала в нём небесной бирюзой.
Заправлять большой артельный лагун водой из нашего колодца нередко поручали мне. И я делал это с удовольствием. Ведро над лагуном нужно было держать повыше, чтобы конец вытянутой голубоватой струи стал как можно тоньше и угадывал бы точно в круглое, как в скворечнике, отверстие сверху лагуна. Если же струя не вмещалась в скважину, лагун начинал фыркать, будто лошадь, и разбрасывать по сторонам студёные брызги. От лагуна и холодной воды пахло утренним лугом, и невольно вспоминалась покосная пора, какая-нибудь старая история, связанная с нею…
***
Июльские жары стояли невыносимые, душные, липкие. Небо ясным бывало только ночью, когда на нём чётко проявлялись высокие звёзды, и ранними утрами, на солнцевсходе. А днём (обычное явление в пору долгого зноя) его затягивало мгой, синевато-белой, как снятое молоко, сплошной, неподвижной и бесконечной.
Тяжёлые колёса телеги, когда мы ехали просёлком на покос, по спицы тонули в сером пухляке. Пыль поднималась по ободу, будто примагниченная к нему, и потом клочьями падала на дорогу, образуя длинное облако. Лошади отчаянно фыркали и мотали головами. Все придорожные травы, и особенно разлапистая белая полынь, были покрыты седой пылью, как инеем.
Июльские жары стояли невыносимые, душные, липкие. Небо ясным бывало только ночью, когда на нём чётко проявлялись высокие звёзды, и ранними утрами, на солнцевсходе. А днём (обычное явление в пору долгого зноя) его затягивало мгой, синевато-белой, как снятое молоко, сплошной, неподвижной и бесконечной.
***
Заправлять большой артельный лагун водой из нашего колодца нередко поручали мне. И я делал это с удовольствием. Ведро над лагуном нужно было держать повыше, чтобы конец вытянутой голубоватой струи стал как можно тоньше и угадывал бы точно в круглое, как в скворечнике, отверстие сверху лагуна. Если же струя не вмещалась в скважину, лагун начинал фыркать, будто лошадь, и разбрасывать по сторонам студёные брызги. От лагуна и холодной воды пахло утренним лугом, и невольно вспоминалась покосная пора, какая-нибудь старая история, связанная с нею…
Росы давно уже не выпадали. Ласточки вечерами носились над самой землёй, почти прикасаясь к ней атласными брюшками. Когда возвращалось с пастбища стадо, первыми в село не раз входили и чёрные, и пёстрые коровы, предвещая ненастье. Однако, вопреки всем приметам, дождя не было. А если и случалось, что появлялись на небе облака и даже тяжёлые, дышавшие прохладной влагой тучи, то их обязательно сваливало или в село Кочергино, к Тубе (говорили: река притягивает), или в Кидринские боры (леса притягивают), а наши высокие, открытые поля несли почётную, но грустную обязанность «водораздела».
Метать в такую пору сено – занятие малоприятное. Пересохшая, ломкая сенная масса крошится в лапшу, проваливается сквозь рогулины вил, остаётся на кошенине лохмотьями позади волокуш. Труха липнет к потному телу, разъедает шею, спину, так что на коже вскакивают зудящиеся волдыри.
– Се-е-на!
Это был верный признак того, что Андрей нервничал.
Когда подъезжала волокуша, он, по пояс голый, поблескивая ореховым загаром, откидывал небрежным движением верёвку, втыкал вилы в копну и, подмогнув сам себе покриком «х-хоб!», одним духом вскидывал её на зарод. И каждый раз при этом стогоправ Иван Зайцев, щупленький, с морщинистым чёрным лицом мужичонка, как бы защищаясь, взмахивал граблями и ворчал:
– Но куда ты суёшь? Мне надо пластиком, навильничком, вершить начинаю, а он – целой копной! Ат, заполошный!
– Дак это ж не сено, дядь Иван, куриное перо.
– Какая разница? Ты мне дай завершить, да не рви шибко, надорвёшься не то…
В ожидании следующей волокуши Андрей, опершись на вилы, снова крутил головой, разглядывал небо, потом долго тянул воду из лагушка через дягилевую трубку, приятно пахнущую лесной сырью, росной свежестью, и, оторвавшись, с удовлетворением хлопал себя по животу, оставляя на нём поперечные полосы. Но тут же, снова увидев в раскалённом небе солнце, окутанное маревом и проглядывающее как через матовый плафон, сердито сплёвывал в сторону и надсадно кричал:
– Се-е-н-а!
Вниз по речке, по логам и распадинам, катилось эхо. Он молча слушал его, вяло отмахиваясь от комаров и слепней. Потом обращался к стогоправу:
– Глянь, как парит. Пуще вчерашнего. Духота… Поди, дождь будет?
– Должен быть. Хлеб в стрелку вышел. Наливается. А без дождя какой налив? – спокойно отвечал Иван, присев на корточки.
Андрей уже слышал это не раз. Они говорили так каждый день. Но сегодня ему действительно казалось, что наступил предел и надо что-то делать, ждать больше нельзя, поэтому обычный почти равнодушный ответ стогоправа его не удовлетворил и даже подействовал раздражающе.
– До-о-олжен, до-о-олжен, – передразнил Андрей сердито, – ты не должен, ты мне точно скажи. Век доживаешь, а в приметах - ни бельмеса, и чутья - ни на грош. Да тебе старые кости должны сказать лучше барометра.
– Не дергайся, я те не Боженька, чтоб по желанию открывать хляби небесные, – сказал Иван, поднимаясь на стогу: сверху он увидел приближавшуюся волокушу сена.
– А вот мы проверим сегодня твоего Боженьку, – последнее слово Андрей приперчил. – Если Он есть, то пусть с обеда дождя даст, а если не будет дождя, значит, и нет Его самого и болтать о Нём попусту нечего. Что за Бог такой, в самом деле: здесь всё горит кругом, а Он спит.
– Бери вилы, садовая голова. Разве можно эдак на Него замахиваться! Язык ведь отсохнет.
С обеда знойная духота вдруг разрядилась порывом ветра. Он был сух и горяч, но всё же приятно скользил по мокрому лицу, освежающе пронизывал волглую рубаху. Позади стога на паровом поле закрутило высокие серые вихри. И вскоре на западе из-за далёкого хребта показалась длинная грязно-синяя полоса. Иван Зайцев заметил её пёрвым.
– Андрей, держись бодрей, туча идёт из Минусинска! – закричал он мётчику с несвойственной ему бодростью.
– А я тебе что говорил? – взволнованно сказал Андрей, тоже заметив край тучи, стоявшей у горизонта круто, словно скат крыши.
Она становилась всё шире и шире, надвигаясь и точно шторой затягивая белесое небо. За тучей по земле следовала молчаливая темь. Солнечный свет всё тускнел и тускнел, как перед затмением, и в лесу, в поле, в лощине стало так, как будто включили бледные лампы дневного света.
А туча между тем, приближаясь к солнцу, все чернела и чернела, пока, коснувшись его кромкой, не стала совсем аспидной. Засверкали молнии, извилистые, ломаные, подобно нитям гигантских электрических ламп. Вдалеке раздались первые сурово-сдержанные раскаты громов.
Но, совсем поглотив солнце, туча вмиг перестала быть кромешно тёмной, изнутри посветлела и больше не внушала суеверного страха. Молнии хлестали всё чаще, вспарывая небо с шипением и треском. Гром гремел гулко, распахнуто, беспрерывно, и уже невозможно было понять, какая вспышка сопровождается каким раскатом.
Потом откуда-то из вершины лога пошёл нарастающий шум, похожий на тот, какой бывает от ветра в вершинах высоких деревьев, но только более пронзительный, если можно так говорить о шуме. Он катился на нас оглушительно и неотвратимо, как всемирный потоп.
– Град идёт! – закричал Иван Зайцев и, скользя по черену вил, как по шесту, с неожиданной ловкостью и проворством съехал на землю.
Все мы – копновозы, гребельщики, накладчики волокуш, ребятишки, девчонки, женщины – опрометью бросились к стогу и, выдергивая с боков его охапки сена, стали спешно строить навес от дождя. Белый свет мигом исчез. Всё застлала матовой белизны мгла. И хлынул дождь, сливной, бьющий чуть наискось, тяжёлый и прохладный.
– Во благодать, а! Что по заказу! Хлеба будет – завались, такой налив пойдет, прям на виду, а! Андрей, никак Он услышал тебя, а?
…Потом мы ехали домой на широком рыдване. Из-под колёс летели ошмётки сочной грязи. По колеям, пенясь, петляли ручьи. На западе, в нешироком бирюзовом просвете, вот-вот должно было брызнуть солнце. А напротив, высоко в небе, разукрашенной дугой стояла радуга. Густо пахло черёмуховым листом, лопоухими борщевиками и чайно душистым белоголовником. Над полями, как весною, трезвонил невидимый жаворонок, а где-то совсем близко у межи били перепела.
Андрей верхом на разгорячённом Карьке догнал нас у Заимской горы. Взнузданный мерин, сияя мокрым крупом, шёл с приплясом. Туго подвязанный хвост придавал ему гордый, воинственный вид. Поравнявшись с нашей телегой, Андрей приопустил поводья.
– Смотри, дядь Иван, как зелень прёт. Прямо – вторая весна наступает. Только всё же Боженьки твоего, видать, нету. Иначе бы Он не позволил нам усомниться в Себе. Спалил бы всё к чертям!
Андрей поправил кепку, которую всегда нашивал назад козырьком, и хлестнул Карьку по крупу. Конь острожной рысью, боясь поскользнуться, но всё же довольно ходко понёс его вперёд, под семицветную арку радуги.
– Ат, заполошный! Не сносить тебе головы, – сокрушенно, однако и не без восхищения сказал ему вослед дед Иван.
Андрей действительно вскоре погиб. Погиб странно, нелепо, как говорится, ни за понюшку табаку. Случилась однажды между пришлыми шабашниками, которые строили колхозный свинарник, глупая пьяная драка. Оказавшийся рядом Андрей, конечно, не выдержал, бросился разнимать. А один из драчунов возьми да пырни его ножом… И сникла бесшабашная Андреева голова.
Автор : Щербаков А.