Зелёная книга

16 декабря 1963 года в окружном суде города Нойбранденбург был оглашён приговор по делу бывшего унтершарфюрера СС Роланд Пур. К этому моменту прошло почти двадцать лет после окончания войны, Германия была разделена, а многие участники нацистской системы уже давно жили под чужими именами, работали, вступали в партии, растили детей и старались не вспоминать прошлое. Судебный процесс над Пуром стал частью целой серии разбирательств, в которых Германская Демократическая Республика пыталась дать правовую оценку преступлениям нацизма — не декларативно, а конкретно, поимённо. Одним из ключевых пунктов обвинения стал концлагерь Заксенхаузен, расположенный неподалёку от Берлина. Он был создан осенью 1936 года как «образцовый лагерь» СС — место, где отрабатывались методы охраны, подавления и администрирования, которые затем распространялись на всю лагерную систему Третьего рейха. Через Заксенхаузен прошли около 200 тысяч человек сорока семи национальностей. Лагерь менялся вместе с войной, но

Июнь 1944 года в Белоруссии был тревожно тихим. Эта тишина не обманывала — она копилась, как перед грозой. Леса стояли неподвижно, дороги были забиты техникой, а солдаты всё чаще смотрели на часы и карты. Впереди была операция, которая должна была переломить ход войны. Операция «Багратион» ещё не началась, но каждый, кто находился на передовой, чувствовал: скоро всё решится, и пощады не будет ни для кого. Юре Смирнову в тот момент не было и двадцати. Он пришёл на фронт не по приказу и не по призыву. Его привела туда смерть старшего брата. После похорон Юра не говорил громких слов и не клялся. Он просто решил, что будет там, где был брат. Сначала его не брали — возраст. Но война не выбирает, и в феврале 1943 года после ускоренной подготовки Юрий оказался в 77-м гвардейском стрелковом полку 26-й гвардейской стрелковой дивизии. Он был обычным солдатом. Не командиром, не героем из газетных очерков. Таких, как он, на фронте были тысячи — молчаливых, упрямых, надёжных. Они редко писали пис

В истории бывают места, где воздух будто пропитан не дымом, а памятью. В польских лесах, между сосен и песчаных дорог, стоял лагерь, о котором не кричали сирены и не грохотали эшелоны боеприпасов. Там работала тишина. И именно эта тишина пугала даже тех, кто придумал её специально. Лагерь смерти Треблинка не был тюрьмой. Он был механизмом. И однажды этот механизм дал сбой — не из-за восстания, а из-за страха. Треблинка существовала в рамках нацистского плана «Рейнхард». Не исправление, не изоляция, не труд. Уничтожение. Холодное, поставленное на поток, без лишних свидетелей. Когда в 1944 году советский писатель и военный корреспондент Василий Гроссман вошёл на эту территорию вместе с частями Красной армии, он писал, что главное ощущение — не ужас, а пустота. Там не было жизни, но и смерть была уже выработана до автоматизма. Треблинка делилась на две части. Первая — трудовой лагерь. Вторая, спрятанная в лесу за несколькими километрами, называлась Треблинка-2. Оттуда не планировали вып

На Ленинградском фронте тишина никогда не была мирной. Даже когда не стреляли, она звенела — ожиданием, страхом, напряжением. Здесь привыкли к смерти так же, как к сырости в землянках и вечному холоду, который не уходил даже летом. Но даже на этой войне случались истории, в которые поначалу трудно поверить. Одна из них — о том, как немцы заранее отпраздновали гибель советского снайпера и включили для этого музыку. А «покойник» услышал всё это собственными ушами. Снайпер Евгений Адрианович Николаев служил в 21-й стрелковой дивизии внутренних войск НКВД, в составе 42-й армии Ленинградского фронта. За годы войны он уничтожил 324 солдата и офицера противника. Его знали и свои, и немцы. Его не раз считали погибшим — иногда враги, иногда товарищи. Он был тяжело ранен разрывной пулей, едва не лишился руки, но каждый раз возвращался. Потому что для него война была не эпизодом, а работой, которую нужно было закончить. Однажды он шёл в медсанбат не из-за ранения. Снайпер — тоже человек, и фрон

Осень в оккупированном Краснодоне приходила незаметно. Не было ни торжественности, ни резкой смены жизни — просто становилось тише. Люди меньше задерживались на улицах, быстрее закрывали двери, старались не смотреть друг на друга лишний раз. Город жил, как человек, который боится выдать себя дыханием. В такой тишине особенно ясно понимаешь цену каждому дню. Люба Шевцова понимала это уже тогда, когда другим ещё казалось, что война — дело временное. Она родилась 8 сентября 1924 года в посёлке Изварино, но по-настоящему её сформировал Краснодон. Школа, сцена, репетиции, самодеятельность — Люба жила широко, открыто, легко сходилась с людьми. В ней было что-то очень живое, тёплое, и потому рядом с ней становилось спокойнее. Она мечтала стать актрисой, не ради славы, а ради самой возможности говорить с людьми, быть услышанной. Война оборвала эту мечту резко, без объяснений, как обрывают свет. Когда началась оккупация, она не искала оправданий и не ждала, что всё решится само собой. Люба ок

Зима под Москвой не была похожа на зиму из учебников. Она не щадила ни своих, ни чужих. Снег лежал тяжёлый, сырой, и от него тянуло таким холодом, что казалось — он лезет под кожу. В январе сорок второго в этих сугробах не было тишины: хруст шагов, короткие команды, дыхание людей, которые шли вперёд и уже понимали, что назад дороги нет. Именно тогда Николай Галушкин впервые столкнулся с войной вплотную, не через прицел, а через руки, горло и чужие глаза, смотрящие на расстоянии вытянутой руки. О его детстве известно немногое, и это «немногое» не хочется приукрашивать. Приюты, детские дома, отсутствие родных, чужие фамилии воспитателей. Он рано привык к одиночеству и к тому, что за тебя никто не вступится. До войны работал киномехаником — крутил плёнку, следил, чтобы изображение не рвалось, чтобы свет шёл ровно. По вечерам ходил в стрелковый кружок. Не ради медалей и разговоров, а потому что ему нравилась сама работа — лечь, прицелиться, дождаться нужного момента. Тогда он ещё не знал

История Мхитара Амбарцумяна — одна из тех, которые трудно укладываются в привычную схему «герой — подвиг — награда». Потому что в ней есть и подвиг, и награды, и уважение, и признание, но финал у этой жизни оказался таким, какого не ожидал ни он сам, ни люди, знавшие его десятилетиями. Мхитар Амбарцумян был призван на фронт в августе 1941 года. Он ушёл воевать совсем молодым, комсомольцем, из села Чакатен Сюникской области. Воевал в составе армянской Таманской 89-й стрелковой дивизии — той самой, которая прошла Кавказ, Сталинград, Кубань, Севастополь, Прагу и закончила войну в Берлине. Амбарцумян был пулемётчиком, затем командиром роты пулемётчиков, четыре раза ранен, награждён орденами Красной Звезды и Славы. В июне 1945 года он оказался среди двухсот фронтовиков, которым доверили на Параде Победы бросать к подножию мавзолея штандарты поверженной нацистской Германии. Это была не символическая роль — туда отбирали только тех, чьё прошлое не вызывало ни малейших сомнений. После войны

История Василия Сталина — это не история «золотого мальчика», как её часто упрощают. Это история человека, который с детства оказался в ловушке чужого величия, чужой власти и чужой тени. Он родился с фамилией, которая открывала любые двери, но одновременно лишала права на собственную судьбу. И он это понимал гораздо раньше, чем окружающие. «Пока отец жив — и я жив. Как его не станет — меня разорвут…» Эти слова Василий произносил задолго до марта 1953 года. Не на публику, не для эффекта, а в узком кругу — как человек, который слишком хорошо знал устройство системы и своё место в ней. Он был хорошим лётчиком, прошёл войну, командовал авиационными частями, обладал реальным опытом и авторитетом среди подчинённых. Но вместе с этим был вспыльчив, неуравновешен, склонен к алкоголю и резким словам. Его характер формировался в одиночестве. «Меня растили охранники», — говорил он позже. Отец был рядом физически, но отсутствовал как отец. Государство для Сталина всегда стояло выше семьи. Существ

В мае сорок пятого Германия уже была побеждена, но война ещё не закончилась в людях. По дорогам шли колонны беженцев, остатки частей, бывшие солдаты без формы и знаков различия. Многие надеялись затеряться, переждать, начать всё заново — будто ничего не было. Вечером 21 мая в британской зоне оккупации трое мужчин вышли из кустарника к просёлочной дороге. Шли быстро, неровно, часто оглядываясь. Один из них опирался на палку, на левом глазу у него была чёрная повязка. Обычная картина для того времени — таких людей вокруг были тысячи. Но что-то в их поведении сразу показалось неправильным. Патруль, который их заметил, состоял не из британцев. Это были двое бывших советских военнопленных — Василий Губарев и Иван Сидоров. Их только что освободили из лагерей и привлекли к патрулированию: англичане охотно поручали такую работу тем, кто ненавидел нацистов без всякой агитации. Губарев и Сидоров видели войну вблизи. Они знали, как выглядят настоящие фронтовики: грязь под ногтями, тяжёлый взгляд

На войне не все подвиги совершаются с оружием в руках. Иногда главный бой — это несколько десятков метров под огнём, тяжёлое тело на плечах, липкая от крови гимнастёрка и единственная мысль: успеть, дотащить, не бросить. Валентина Трофимовна Гальченко знала эту войну именно такой. Не по штабным картам и не по сводкам Совинформбюро, а по запаху пороха, крикам раненых и по воде, которая в Днепре в те дни была не синей, а красной. Когда началась Великая Отечественная война, Валентине было всего шестнадцать. По всем правилам она не имела права оказаться на фронте. Но война не спрашивала возраст, а она — не собиралась оставаться в стороне. Валентина приписала себе лишний год и добилась зачисления в Красную Армию добровольцем. Так в 1941 году она стала санинструктором стрелковой роты 300-й дивизии. Первое боевое крещение пришлось на Украину. Лето и осень сорок первого — это отступление, окружения, бесконечные дороги и бой, в котором санитар нередко оказывался впереди стрелков. Под Киевом е