Вера из Гавриловки. Рассказы с лавочки

Вернулся он в Гавриловку в начале лета. Девяносто пятый год, июнь, одуванчики уже отцвели, а сирень ещё стояла — последняя, бледная, но душистая. Звали его Андрей Петрович. А для нас, по-простому, — Андрей. Он из нашей Гавриловки родом. Уехал мальчишкой в армию, потом в какую-то горячую точку попал. Говорили — Чечня. Или Афганистан. Время тогда было смутное, разве поймёшь. Но вернулся он не так, как уезжал. Мы увидели его на автобусной остановке. Сидит на лавочке, привалившись к стене магазина. Рядом — мешок армейский да палка. Глаза закрыты, но не потому, что спит, а потому что смотреть нечем. Слепой, девоньки. Осколком или ещё чем — никто толком не знал. Только глаза его — красивые, голубые — смотрели куда-то внутрь, а наружу не видели ничего. Стоим мы, глядим. Молчим. Кто отвернулся — стыдно стало, кто вздохнул — жалеет. А подойти никто не решается. Чужой стал. Или мы чужие. Я тогда не выдержала. Подошла. — Андрей, — говорю. — Ты чего сидишь? Пойдём, я чаю поставлю. Он голову поверн

Сейчас я расскажу вам историю, которая в нашей Гавриловке до сих пор на устах. Хотя прошло уже лет двадцать. Было это в девяносто пятом, кажется. Или в девяносто шестом. Время тогда тяжёлое было: денег нет, работы нет, мужики пьют, бабы плачут. И вот появляется у нас в деревне цыганка. Объявилась она в субботу утром. Идёт по улице — пёстрая юбка, платок, бусы в три ряда. В руках — узелок. А глаза чёрные, как маслины, и смотрят так, будто насквозь видят. Сначала к тёте Паше зашла. Та её чуть не выгнала — у нас цыган не любят, боятся. Но цыганка улыбнулась, сказала: «А ты, хозяйка, одна живёшь. Мужик твой пьёт, детей нет. И денег у тебя в кувшине за печкой три тысячи спрятано. Хочешь — скажу, когда он бросит пить?» Тётя Паша ахнула. Потому что три тысячи — это правда. И кувшин за печкой. Откуда цыганка знала? Короче, погадала она тёте Паше. Сказала, что муж бросит пить через три года, когда у него печень откажет. И не ошиблась. Только тётя Паша тогда не поверила, рассердилась и выгнала ц

Девоньки, сейчас я расскажу вам историю, которую двадцать лет никому не рассказывала. Даже Зойке. Даже себе боялась признаться. А теперь время пришло. Потому что чужие грехи мы быстро судим, а свои прячем глубоко. Слушайте. Мне было тогда двадцать два. Красивая была. Волосы длинные, косой до пояса. Глаза зелёные, как крыжовник неспелый. Фигура — загляденье. В общем, девоньки, не скромничая скажу — все парни в Гавриловке на меня заглядывались. Но мне никто не был нужен. Кроме одного. Колька. Колька Серебряков. Из соседней деревни. Высоченный, плечи широкие, глаза серые, а когда улыбается — ямочки на щеках. И голос такой… низкий, как мотор трактора. Я от этого голоса млела. Мы встретились на дискотеке в сельском клубе. Он меня пригласил на медляк. И всё, девоньки. Пропала Вера. Три месяца мы встречались тайком. Потому что мать моя, царствие ей небесное, говорила: «Не связывайся с Колькой. У него отец в тюрьме сидел, и брат старший сидел. Гены у них плохие. Беда от него будет». А я не слу

Девоньки, сейчас расскажу вам про Дашку. Молодую ещё, лет тридцать ей тогда было. Жила она через два дома от меня, на краю деревни. Дашка — девка видная. Высокая, русая, глаза синие. Только беда — одна с ребёнком осталась. Жених её, Серёга из соседней деревни, как узнал, что Дашка беременная, так и сгинул. Ни слуху ни духу. Сначала письма писал, что приедет, женится. А потом и писать перестал. Родила Дашка девчонку, Алёнку назвала. Живёт одна. Кормит дочку, огород тянет, крышу чинит — всё сама. А у нас в Гавриловке народ, вы знаете, любит пошептаться. И пошло-поехало. — Ой, а Дашку-то бросили. — Ой, а она ж теперь никому не нужна, с прицепом-то. — Ой, а дура была, не убереглася. — Ой, а кому она такая нужна? Больше всех соседка снизу, тётя Паша, старалась. Та каждое утро выйдет на лавочку и давай: — А моя сноха вон какая молодец — замуж вышла как полагается, а эта… Сама виновата. Сама, девка, виновата. Надо было ноги шире не раздвигать. Я её как-то не выдержала, говорю: — Тёть Паш, а в

Здравствуйте, девоньки. Меня Вера зовут. Живу я в деревне Гавриловка. Это если от города часа три на автобусе, а потом ещё пешком через поле. Машины у меня нет, так что хожу в основном ногами. Зато ноги здоровые, и голова на месте. Мне шестьдесят второй год пошёл. Живу одна. С мужем разошлась давно, детей вырастила — они в городе. Приезжают раз в месяц, если повезёт. Не осуждаю. У них свои заботы, своя усталость. А у меня — куры, огород, кошка Манька и соседка Зойка, которая без меня ни одного дня прожить не может. И вот сижу я как-то на лавочке у калитки. Глажу Маньку, смотрю на закат. И думаю: «Вера, а сколько ты ещё будешь молчать? Столько всего в голове — про любовь, про глупости, про мужиков, про детей. Рассказать некому. Зойка только своё тараторит, ей не до меня. Дети в телефонах сидят. А подруг тех, с кем в молодости чай гоняли, уже и нет. Кто уехал, кто помер, кто забыл». И тут меня как осенило. — А что, — говорю себе, — если писать? Внучка моя Ленка (младшая) всё в каком-то «