Про Тебя | Вероника Паска - Психолог КПТ

Паническую атаку трудно забыть. Внезапно, часто без видимой причины, сердце начинает колотиться, дыхание перехватывает, мир теряет привычные очертания. Человек уверен: с ним происходит катастрофа — инфаркт, инсульт, удушье, потеря контроля. Он вызывает скорую, проходит обследования, но врачи разводят руками: «С вашим сердцем всё в порядке». Тогда появляется другой диагноз — вегетососудистая дистония (ВСД), и становится немного легче: хоть какое-то объяснение. Но тревога не уходит, потому что настоящая причина осталась неразобранной. Эта статья — о панических атаках и ВСД: о том, что скрывается за этими словами, почему тело даёт такие бурные реакции, какие механизмы запускают панику и, главное, что можно сделать, чтобы вернуть себе жизнь, в которой паника не управляет вашими решениями. Паническая атака — это внезапный эпизод интенсивного страха, сопровождающийся выраженными телесными симптомами: учащённым сердцебиением, потливостью, дрожью, ощущением нехватки воздуха, болью в груди, тош

Расстройство аутистического спектра у женщин — это история о том, как можно всю жизнь чувствовать себя «не такой», но не иметь для этого объяснения. О том, как научиться идеально играть роль «нормальной», тратя на это все силы, — и всё равно оставаться непонятой. И о том, почему диагностика так часто приходит с опозданием на десятилетия. Если вы женщина и хотя бы раз задавались вопросом, нет ли у вас расстройства аутистического спектра (РАС), то, скорее всего, слышали нечто подобное от знакомых «Ты очень контактная и лёгкая в общении, у тебя живая мимика, отличный контакт глаза в глаза, у тебя есть друзья, ты легко понимаешь настроение других. С тобой всё в порядке». И вы начинаете сомневаться в своих догадках «Наверное у меня нет никакого аутизма». Но от этого не становится легче. Многие годы считалось, что аутизм — удел мальчиков. Соотношение называли разное: 4:1, 5:1, даже 10:1. Но в последние годы представление начало меняться. Оказалось, что девочки и женщины есть в спектре РАС,

Представьте себе шкалу. На одном её конце — пассивность: вы молчите, терпите, проглатываете обиду, соглашаетесь на то, что вам не нужно, даже если внутри всё сопротивляется вашему согласию. На другом — агрессия: вы взрываетесь после долгого терпения, кричите, обвиняете, переходите на личности, а потом чувствуете стыд и вину. Между ними — узкая полоса, которая кажется почти недосягаемой. Это ассертивность. Умение сказать «нет» без агрессии и без страха. Способность обозначить свою позицию, не нападая и не отступая. Способность жить из центра своей личности, а не из стараха неудовлетворить чьи-то ожидания. Но почему эта «полоса» так трудно достижима для многих? И почему даже когда мы знаем, как надо, мы не можем это сделать? Ответ лежит в устройстве нашего мозга и в истории наших ранних отношений. Чтобы понять ассертивность с нейробиологической точки зрения, нужно разобраться в том, как мозг принимает решения в социально напряжённых ситуациях. Амигдала — древняя структура лимбической сис

Вечер. Вы сидите за столом, перед вами недопитый чай, а в голове прокручивается раз за разом сцена, которая разыгралась три часа назад. Коллега попросил вас взять на себя его отчёт. Вы сказали «да». Вы всегда говорите «да». Но каждый раз ощущаете от этого ужасную тяжесть, злость на себя, глухое раздражение на того, кто опять что-то попросил. И одновременно — страх: «А что, если бы я отказал? Что бы он подумал обо мне? Что бы он сказал? Если бы я отказал, разыгралась бы ссора, на меня бы обиделись!» Этот внутренний диалог — не просто «дурная привычка» или «отсутствие характера». Это работа сложнейшей нейробиологической системы, которая эволюционно запрограммирована так, чтобы социальное отторжение воспринималось как угроза выживанию. И когда мы говорим «да», имея в виду «нет», мы не проявляем слабость воли — мы активируем древнейшие механизмы самосохранения, которые в современном контексте работают против нас. На протяжении десятилетий нейробиологи изучали, как мозг обрабатывает физичес

Внутренний критик — существо на редкость однообразное. Его репертуар сводится к нескольким коронным фразам: «Ты недостаточно хорош», «У тебя не получится», «Все поймут, что ты самозванец». Он не кричит на вас, он неприятно бубнит — и от этого ещё труднее отмахнуться. Он ссылается на ваш прошлый опыт, на родительские претензии и обесценивания, на ленту соцсетей, где чужие жизни выглядят идеальным отлаженным механизмом. И хотя мы каждый раз принимаем его слова за чистую монету, на самом деле этот голос — всего лишь старая привычка ума, а не истинная правда о вас. Я слышу его эхо в кабинете почти каждый день. Его приносят молодые мужчины, которые боятся проявить себя на работе или подойти к девушке. Его приносят девушки, которые годами сомневаются в своём праве занять своё место, высказаться, попросить повышения. Им двадцать, тридцать, сорок — и почти всегда за этими словами стоит чувство, что «со мной что-то не так», «все вокруг справляются, а я нет», «я недостаточно хорош». Среди моих к

До сих пор мы говорили о тревоге как о биологической ошибке, которую нужно исправить, и как о когнитивном сбое, который нужно перепрограммировать с помощью экспозиции и переоценки. Это абсолютно правомерный и работающий взгляд. Но он не полон. Биологическая и когнитивная модели описывают механизм, но не касаются смысла. Существует слой тревоги, который не сводится к сбою в миндалевидном теле. Экзистенциальная философия и глубинная психотерапия видят в тревоге не просто симптом, а фундаментальную характеристику человеческого бытия. Сёрен Кьеркегор называл тревогу «головокружением свободы». Это то самое головокружение, которое мы испытываем, стоя на краю пропасти и осознавая, что следующий шаг — прыжок или отступление — полностью зависит от нас. Это тревога не перед конкретной опасностью, а перед лицом собственной свободы, собственной конечности и потенциальной бессмысленности жизни. Пауль Тиллих в своей работе «Мужество быть» провёл важнейшее разграничение. Экзистенциальная тревога — э

Если тревога — это сбой предсказательной модели, а паника — это ложный сигнал тревоги, то напрашивается вопрос: можно ли всё это исправить? Логика обыденного сознания предлагает очевидное решение: «Просто перестань тревожиться. Пойми, что опасности нет, и успокойся». В этом совете, который так бесит каждого, кто страдает неврозом, содержится роковая ошибка. Она в предположении, что знание способно перечеркнуть работу глубинных, имплицитных систем мозга. Настоящая психотерапия не даёт советов. Она создаёт условия для корректирующего опыта, который позволяет мозгу переписать свои глубинные предсказания. Когнитивно-поведенческая терапия (КПТ), эффективность которой при тревожных и панических расстройствах подтверждена сотнями исследований, исходит из простой предпосылки: мысли, чувства и поведение неразрывно связаны. Невроз поддерживается не самой тревогой, а порочными кругами, в которых негативные автоматические мысли вызывают тревогу, тревога заставляет избегать пугающих ситуаций, а и

Внезапно, без видимой причины, сердце начинает биться как бешеное. Дыхание перехватывает, грудная клетка сжимается, накатывает волна жара или озноба. Мысль одна — я умираю. Инфаркт. Инсульт. Безумие. Человек хватается за телефон, вызывает скорую, но через двадцать минут — час все симптомы исчезают, оставляя после себя липкий ужас и единственный вопрос: «Что это было?». Это была паническая атака. Паническое расстройство — это не просто частое беспокойство. Это бомба, заложенная в древней системе выживания, которая срабатывает вхолостую, в самое безопасное время. И именно реакция на эту атаку определяет, превратится ли единичный эпизод в хроническое заболевание. Набор симптомов панической атаки — учащённое сердцебиение, потливость, тремор, ощущение нехватки воздуха, боль в груди, тошнота, головокружение, дереализация — полностью соответствует реакции «бей или беги» на пределе возможностей. Парадокс в том, что реальная угроза отсутствует. Что же запускает этот механизм? Современная ко

Мы привыкли считать тревогу врагом. Индустрия «борьбы со стрессом», успокоительные чаи и аффирмации в соцсетях формируют образ тревоги как токсичного сбоя, от которого необходимо избавиться любой ценой. Но этот образ ошибочен ровно настолько, насколько ошибочно объявлять врагом физическую боль. Тревога — это не поломка. Это эволюционно древняя, жизненно необходимая сигнальная система. Без неё мы бы не выжили как вид. Однако, как и боль, тревога может стать хронической и бессмысленной, превратившись из стража в тюремщика. Где проходит эта граница? Почему у одних система безопасности даёт ложные срабатывания лишь изредка, а у других — воет сиреной сутки напролёт, парализуя жизнь? И, главное, можно ли перенастроить этот механизм, не разрушив его окончательно? Чтобы понять тревогу, нужно развести понятия страха и тревоги. Нейробиолог Джозеф Леду, посвятивший карьеру изучению миндалевидного тела (амигдалы), описывает страх как реакцию на конкретную, присутствующую угрозу [1]. Это работа