Яна След

— Танюш, ну ты же сама понимаешь — Михаил Сергеевич мне обещал гараж и дачу. Ещё в прошлом году. При живом-то отце сказал — Лёшке всё, что в Купавне, моё слово. Алексей Сергеевич сидел на табуретке посреди кухни, в той самой кухне, где ещё неделю назад Михаил Сергеевич жарил блины на воскресенье. Сидел уверенно, нога на ногу, в новой рубашке цвета фисташки. На столе — поминальный пирог, недоеденный, край с глазурью отломан. Пахло ладаном, привезённым с похорон, и почему-то — корвалолом, хотя никто его сегодня не пил. Татьяна Петровна молчала. Она стояла у плиты, под рукой — выключенный газ, на котором ещё парил чайник, и смотрела на деверя так, как смотрят на школьника, который врёт про разбитое окно, и врёт неубедительно. — Лёша. А почему ты мне это говоришь именно сейчас? Девятый день. — А когда, Танюш? Через полгода, когда ты уже всё переоформишь? Я же не дурак, я закон знаю. «Закон, говоришь, знаешь, — подумала она. — Ну-ну, дорогой деверь, посмотрим». — Хорошо, Лёша. Я подумаю. О

— Леночка, ну ты же не чужая нам — клади зарплату на общий счёт, как все нормальные жёны делают, — улыбалась Тамара Петровна, протягивая мне через стол новенькую сберкнижку в синей обложке. — Я тут уже всё оформила. Тебе только подписать. Я посмотрела на сберкнижку. Потом на свекровь. Потом на мужа — Серёжа сидел рядом, ковырял вилкой картошку и в глаза мне не смотрел. — Тамара Петровна, — сказала я тихо, — а можно я подумаю? — Да чего тут думать, доченька? — она всплеснула руками так, что звякнули браслеты. — Мы же семья. Мы же все вместе. У нас же общий бюджет должен быть, иначе как? Я вон Серёженькину зарплату всю жизнь веду, и ничего, живём. Живём, как же, — подумала я. Я уже два года вижу, как мы живём. Но вслух сказала только: — Я подумаю до завтра. Хорошо? И ушла на кухню — резать хлеб к ужину. Хотя хлеб был уже нарезан. А теперь, дорогой читатель, давайте я расскажу, как мы дошли до этой сберкнижки. Потому что без предыстории вы не поймёте, почему у меня в тот вечер так спокой

Конец октября выдался хмурым, низким, как будто небо устало висеть на положенной высоте и опустилось пониже. Тамара Степановна вела старенькую «Ниву» по разбитой трассе на Городец, и каждая ямка отдавалась в пояснице. — Денис, я за рулём. Перезвоню. — Ты всегда «перезвонишь»! — голос сына скрежетал в динамике. — Карина уже неделю меня пилит. Покупатели на участок ждать не будут. Дом — труха, доски сгнили, а ты за него цепляешься, как утопающий за бритву. — Это твой отец строил. — И что? Папы три года как нет, мам! Очнись наконец! Триста тысяч за участок — лучше денег нам никто не предложит. У меня кредит горит, ипотека висит. Карина ребёнка хочет, а мы в коммуналке у её матери. Тамаре Степановне исполнилось пятьдесят пять в августе. Виктор ушёл в ноябре, на четвёртом году после выхода на пенсию. Сердце. Тихо лёг подремать после обеда — и не проснулся. С тех пор дача в посёлке Светлый под Городцом стала для неё единственным местом, где она ещё чувствовала себя человеком, а не вдовой. —

В аптеке у метро было душно и тихо. Лена стояла у кассы и складывала на ленту: упаковку детских витаминов «Витамишки» Мише, тюбик мятной зубной пасты на дом (свою, профессиональную, она брала на работе), сироп от кашля для Сони, который заканчивался. Кассирша пробила, назвала сумму: — Восемьсот сорок шесть рублей. Лена кивнула. У неё в кошельке лежало девятьсот пятьдесят. На сегодня — лимит. До зарплаты пять дней. — А вот ещё, пожалуйста, — она поставила на ленту маленькую упаковку обезболивающего. Самого дешёвого. — Этот ещё. Сколько с этим? — Девятьсот восемнадцать. — Тогда вот этот не надо. — Она убрала своё. Свой обезболивающий. — Спасибо. Только детское оставлю. Кассирша посмотрела на неё устало-сочувственно. В аптеках у метро такие сцены — каждый день. Женщины тридцати с лишним лет, в потёртом пальто, делают выбор между собой и детьми. И всегда выбирают детей. У Лены ныл зуб мудрости. Третий месяц ныл. Стоматолог Елена Викторовна Андреева — врач-стоматолог высшей категории, между

Прошёл ровно месяц с похорон, когда в дверь позвонил Степан. Марина открыла, заранее зная, кто это. Степан Сергеевич приходил каждую субботу. С тортом «Прага» — Витиным любимым. С букетом. С ровным негромким голосом. Помогал. Спрашивал, как дела. Гладил её по плечу. Пятьдесят два года, плотный, ухоженный, седые виски — Степан умел выглядеть надёжно. Как памятник дружбе. На похоронах он плакал больше всех. Громче самой Марины. — Маринушка. Я не один. Я с папкой. — Заходи, Стёп. Он зашёл. Сапоги аккуратно снял у порога — у Витиного коврика, того самого, с уткой. Прошёл на кухню, где Марина уже автоматически поставила чайник. Без чая Степана не отпускали — это была их с Витей семейная традиция: кто пришёл, того напоить. Папка легла на стол. Кожаная, с золотым тиснением «С.С. Корнилов». Папка пахла Витиной канцелярией — он сам когда-то заказывал такие сразу две, на пятидесятилетие партнёра. «Чтоб серьёзные были, как у англичан». Витя любил эту шутку. Витя теперь шутить не будет. Полтора ме

Елена Петровна упала в коридоре красиво. Это Ольга оценила бы профессионально, если бы не была так зла. Падение шло в три этапа. Сначала — рука к виску. Потом — полузакрытый глаз. Потом — медленное оседание у косяка двери, ладонью по обоям, чтоб помягче приземлиться. У плиточного пола — изящный поворот корпуса, чтобы вытянуть ноги в правильную сторону. — Ди-и-има! — простонала Елена Петровна, лёжа в позе, которую педиатр Ольга про себя называла «умирающий лебедь из Большого театра». — Дима, я не дойду до кровати… Тут… давление… в глазах темно… Из ванной выскочил Дима — в трусах, с зубной щёткой во рту, с пеной на подбородке. — Мама! Мама! Ты в порядке?! — Ди-и-има… Ольга стояла с чемоданом у входной двери. Через два часа — поезд. Сочи. Три недели курсов повышения квалификации в детской краевой клинике. Бесплатная путёвка от Департамента здравоохранения. За тридцать пять лет её жизни — первый сертификат такого уровня. Первая возможность вырваться из этой квартиры. Первый месяц без вот э

Артём ввалился в квартиру в начале одиннадцатого. От него пахло чужими духами — приторно-сладкими, с нотой пачули. Дешёвыми, как пыльца с подоконника летнего рынка. Вера стояла у плиты и помешивала борщ. Двенадцатый год она помешивала этот борщ. Сначала в съёмной однушке на Текстильщиках. Потом в двушке у метро. Теперь — в четырёхкомнатной на Соколе. Менялись стены, кастрюли, плиты — рецепт оставался прежним. Бабушкин. С двумя видами капусты, с томатом, обжаренным в масле до сладости, и со щепоткой сахара, чтобы оттенить кислоту. — Верка, садись, разговор есть. — Он швырнул ключи на тумбочку. Громко. По-хозяйски. Это «Верка» она ненавидела последние лет пять. Когда-то — Верочка, Верунчик, Веруня. Потом — Вера. Потом — Верка. Имя её скукоживалось вместе с его уважением. И с каждой буквой, которую он от него отщипывал, в её груди тише и тише становилось. — Подожди, доварю. — Не подожду. — Он плюхнулся на барный стул, который сам же когда-то и заказал из Италии. Полгода ждали. — Развод, В

Альбом достался музею вместе с остальными вещами умершего Степана Коваля — краеведа-любителя, который пятьдесят лет собирал всё подряд: открытки, квитанции, фотографии, обёртки от конфет с изображением местных видов. Татьяна разбирала коробки по субботам, добровольно — она преподавала литературу в школе и давно хотела написать что-то про их городок, про его тихую советскую историю. Роман, её муж, директор этого же музея, относился к её субботним визитам снисходительно: пусть занимается. Альбом она нашла в третьей коробке, под пачкой «Правд» за 1974-й. Обычный семейный альбом. Твёрдая зелёная обложка, уголки отошли. Первые страницы — стандартные: молодая пара у фотографа, ребёнок в ванночке, Новый год с élкой. Но вот примерно с середины — незнакомый мужчина. Высокий, светловолосый, с широкими скулами. На одной фотографии он держит на руках девочку лет трёх. На другой — сидит за круглым столом, рядом с женщиной и двумя детьми. На обороте карандашом: «Слёт, лето 1981. Гена с семьёй». Тать

Маша сдавала ЕГЭ в июне. Оксана начала готовиться к этому в сентябре — не Маша, а именно Оксана. Составила расписание, распечатала на А4, повесила над письменным столом дочери. Договорилась с репетитором по математике — раз в неделю, по средам. Убрала из комнаты дочери телевизор, поставила таймер на телефон — полтора часа экранного времени в день, не больше. В одиннадцать вечера Маша ложилась спать. Жёстко, без обсуждений. Маша ворчала. Это было нормально. К февралю дочь сама призналась, что начала понимать задачи, которые в октябре казались ей из другой вселенной. Оксана тогда сидела на кухне, пила остывший чай и думала: ну вот. Срабатывает. В конце февраля позвонила Тамара Николаевна. — Оксаночка, я хочу приехать помочь. У вас же сейчас такой напряжённый период. Дай мне побыть с Машенькой, поддержать её. Ты работаешь, Серёжа работает — а я свободна, я и приготовлю, и уберу, и девочке не даст киснуть. Оксана хотела сказать «не нужно, мы справляемся». Но Серёжа, который стоял рядом и с

Субботний базар начинался до рассвета. Это Тоня знала точно, потому что бабушка будила её ещё в темноте, и пока девочка, щурясь, надевала колготки, за окном было совсем черно, только фонарь у водокачки качался на ветру. Бабушка уже была одета — в серое в клетку пальто с большими пуговицами и в платок, завязанный на подбородке туго-натуго, так что щёки у неё делались чуть смешными, как у хомяка. — Быстрее, Тонюшка, народу набежит — ничего хорошего не останется. Хорошим были помидоры у тётки из Алексеевки, у которой кожица тонкая и они лопались прямо в руках, брызгая розовым. И мёд у деда Трифона в двух одинаковых старых бидонах — один цветочный, один гречишный, тёмный. И живая рыба в жестяных корытах, которую Тоня боялась, потому что рыбы там плавали и смотрели на неё круглыми неморгающими глазами. Она шла за бабушкой, держась за угол её хозяйственной сумки. Сумка была плетёная, из жёсткого прутика, и с годами приобрела форму, которая не подходила ни к чему другому — только к бабушкином