Читаем сердцем. Эхо нашей юности

Продолжение четвертой главы. Зимние сумерки ложились на город рано. К семи часам вечера палата номер шесть обычно погружалась в уютную, домашнюю атмосферу. Под потолком загорался тусклый желтый свет больничной люстры, за окном зажигались синие уличные фонари, выхватывая из темноты кружащиеся хлопья снега. После насыщенного дня женщины отдыхали: Тоня перебирала свои передачи, Оля читала конспекты, а Марго задумчиво перелистывала модный журнал. Первая глава. Вторая глава. Третья глава. Тишину разорвал резкий, сдавленный стон. Вера, которая весь день лежала тихо, как мышка, вдруг резко подобрала под себя ноги. Ее пальцы побелели, вцепившись в тонкое байковое одеяло с казенным штампом. Лицо мгновенно потеряло краски, став цвета больничной наволочки, а на лбу выступила мелкая испарина. — Вера? — Марго первая отбросила журнал и оказалась у соседней койки. — Что случилось? — Тянет... — Вера часто-часто задышала, глядя перед собой расширенными от ужаса глазами. — Низ живота... Каменеет всё. Де

Продолжение третьей главы. После сытного, усыпляющего больничного обеда в отделении патологии неизменно наступал тихий час. В коридорах затихали шаги медсестер, стихал звон стеклянных шприцев в процедурной. Палата номер шесть погрузилась в сонную, вязкую дремоту, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов над постом дежурной сестры. Зимнее солнце робко заглядывало сквозь двойные рамы, выхватывая из полумрака облупленные спинки кроватей. Первая глава. Вторая глава. Все спали, кроме Тони. Обычно шумная, румяная и смешливая деревенская девчонка, которая с утра до вечера травила байки про свой колхоз и угощала всех антоновкой, сейчас сидела на краю постели, сгорбившись, как старушка. В руках она держала выцветшие, много раз стиранные байковые ползунки, перешедшие по наследству от племянников, и длинную иголку. Тоня методично накладывала стежки на протертую ткань, но руки ее дрожали. На соседней койке зашуршали страницы журнала «Работница». Марго, которая после своей вчерашней исповеди

Продолжение второй главы. Утро в отделении патологии беременных начиналось с грохота тележек и запаха жидкой пшенной каши, разносившегося по длинному коридору с выкрашенными масляной краской стенами. Но главным событием дня, ради которого женщины просыпались, приводили себя в порядок и застывали в ожидании, было время передач. Первая глава. В начале десятого в палату номер шесть грузно вкатилась пожилая санитарка тетя Шура. В руках она держала целую охапку кульков, авосек и свернутых в трубочку бумажек. — Смирнова! — зычно крикнула она. Вера, обычно бледная и незаметная, торопливо спустила ноги с высокой железной кровати. Тетя Шура протянула ей стеклянную баночку с бульоном, заботливо укутанную в махровое полотенце, и крошечный тетрадный листок, сложенный треугольником. Вера дрожащими пальцами развернула записку, пробежала глазами по неровным строчкам, и ее измученное лицо вдруг осветилось такой тихой, благодарной улыбкой, что в палате словно стало светлее. Она тут же бросилась к окну

Продолжение первой главы. В палате номер шесть повисла густая, осязаемая тишина. Только за двойными стеклами глухо завывал зимний ветер, да мерно, в такт дыханию спящих, поскрипывали старые пружины больничных коек. Оленька перестала всхлипывать. Она вытерла мокрое лицо краем жесткой простыни, шмыгнула носом и шумно выдохнула. В синеватом свете, падавшем от окна, ее лицо казалось совсем детским. — Я ведь его на танцах в Доме культуры встретила, — неожиданно звонко для ночной тишины произнесла она. Голос слегка дрожал. — Сашу моего. Он тогда на втором курсе пограничного училища был. В форме, подтянутый, серьезный такой. Все девчонки на него заглядывались, а он ко мне подошел. Зинаида на соседней койке не перебивала, только чуть повернулась на бок, показывая, что слушает. — Мы два года дружили. В кино бегали на последние копейки. Он стипендию курсантскую получит, купит нам два пломбира в вафельных стаканчиках по двадцать копеек, и идем в парк на скамейку. Зима, холодина, пальцы стынут, а

Зима тысяча девятьсот восемьдесят второго года выдалась снежной, укутав город в плотные белые сугробы. А на втором этаже городского родильного дома, в отделении патологии, текло свое, отдельное от всего остального мира время. В палате номер шесть пахло особенной больничной чистотой — смесью хлорки, кварца и сладкими мандаринами. Да, цитрусовые в этот сезон достать было нелегко, но кто-то из заботливых мужей умудрился передать заветный кулек, и теперь этот новогодний аромат намертво въелся в казенные стены. Палата была рассчитана ровно на пятерых. Вдоль выкрашенных бледно-зеленой масляной краской стен выстроились в ряд железные кровати. И на каждой провисала до самого пола старая панцирная сетка, принимавшая форму любого неповоротливого тела. Рядом с кроватями стояли приземистые деревянные тумбочки. На них, словно на выставке достижений народного хозяйства, теснились банки с домашним вишневым компотом, завернутые в газету яблоки и пузатые стеклянные бутылки кефира. Те самые, с широким г

В квартире пахло пылью и застоявшимся теплом чугунных батарей. Алексей тяжело опустился на старый диван, провел сухой ладонью по лицу. Часы с маятником на стене монотонно отстукивали последние часы уходящего 2016 года. За окном хрущевки уже изредка хлопали петарды, слышался смех запоздалых прохожих, спешащих к накрытым столам. А здесь была только густая, липкая тишина. И тишина эта стала для Алексея привычной. Вот уже пять лет он жил совсем один. Жена ушла, устав от его тяжелого характера, дети разъехались и звонили лишь по большим праздникам, дежурно отчитываясь о внуках. Делать было нечего. Приходилось привыкать к разговорам с телевизором да к долгому чаепитию на пустой кухне. Алексей поднял тяжелый взгляд на угол комнаты. Там, в пластмассовом ведре, стояла купленная еще вчера сосна. Ветки ее уже расправились, наполнив комнату горьковатым лесным ароматом. Нужно было наряжать. Да, праздник он встретит один, под бормотание дикторов, но традицию нарушать не хотелось. Хоть какая-то иллюз

Продолжение первой части. Рассвет пробивался сквозь мутное, покрытое толстым слоем заводской копоти стекло подсобки. Дмитрий открыл глаза и поежился от сырого холода, тянущего по бетонному полу. Он лежал на жестком, пропахшем машинным маслом топчане, укрывшись старым ватником. Спина гудела после ночной разгрузки вагонов, но физическая боль была ничем по сравнению с тем тяжелым, липким чувством вины, которое сдавило грудь. Ночью он так и не пошел домой. После той страшной ссоры в коридоре съемной хрущевки, после того как он бросил в лицо жене жестокие слова и хлопнул дерматиновой дверью, Дима просто брел по утренним улицам, пока не дошел до родного завода. Охранник Михалыч, привыкший ко всему в эти безумные годы, молча пустил его в слесарную подсобку погреться у едва живой батареи. Дима сел на краю топчана и обхватил голову руками. В памяти навязчиво крутилась одна и та же картина: бледное лицо его двадцатилетней Ани, размазанная голубая тушь, дрожащие губы и отчаянный крик: «Я тоже хоч

Осенний вечер тысяча девятьсот девяносто пятого года дышал сыростью и безнадежностью. В тесной кухне съемной хрущевки на окраине провинциального города пахло вареными макаронами и отсыревшим линолеумом. Аня сидела за колченогим столом, обхватив бледными пальцами горячую кружку с пустым кипятком. Ей было двадцать лет, но глубокие тени под глазами делали её старше. Напротив сидел Дима. Широкоплечий, с мозолистыми, вечно сбитыми руками и впалыми щеками, он молча жевал слипшиеся рожки. В свои двадцать четыре года он работал инженером на местном заводе, где зарплату задерживали уже четвертый месяц. Выдавали то тазами, то мотками медной проволоки, которую еще нужно было умудриться продать. Чтобы молодожены не протянули ноги от голода, по ночам Дима подрабатывал грузчиком на оптовой базе. И сегодня макароны были пустыми. Даже маргарин «Рама» закончился еще во вторник, а пустую пластиковую баночку Аня тщательно вымыла и приспособила под соль. Вместо мяса в кастрюлю летел покрошенный бульонный

Марина переступила порог квартиры на первом этаже старой кирпичной хрущевки. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным въедливым запахом корвалола, хозяйственного мыла и старой пыли. Дядя Миша, мамин брат, умер три дня назад. Они почти не общались. Для тридцатипятилетней Марины, руководителя отдела в крупной торговой компании, этот человек был лишь строчкой в списке неприятных обязанностей. Люди для нее давно стали инструментами, функциями. Плохо работаешь — уволен. Умер — нужно оформить документы и выставить квартиру на продажу. И вот теперь она стояла в коридоре, стараясь не прислоняться дорогим белым кашемировым пальто к выцветшим обоям. На кухне скрипнули половицы. В дверном проеме появилась соседка, баба Вера, кутаясь в серый пуховый платок. Она вызвалась присматривать за квартирой до приезда племянницы. – Приехала, городская, – соседка тяжело оперлась на сучковатую клюку. – Миша-то наш совсем тихо ушел. Прямо на конечной остановке прихватило, скорая даже до больницы не довез

Звонок застал Настю в пробке на Третьем транспортном кольце. Обычное ноябрьское утро, привычный кофе в термокружке, тихо играющая музыка в салоне дорогого автомобиля. И вдруг — резкий, дребезжащий звук телефона, высветивший незнакомый номер. Она ответила не сразу. А когда услышала сухой голос дежурного врача городской больницы, в груди стало тесно. Отца забрали по скорой прямо с улицы. Обширный инфаркт. Состояние тяжелое. Нужно привезти документы, полис и вещи первой необходимости. Настя сбросила вызов и долго смотрела на красные огни стоп-сигналов впереди. Ей было тридцать пять. Вот уже семнадцать лет она жила своей жизнью, вырвавшись из удушливого плена отцовской квартиры. Они общались сухо, по расписанию — звонок на Новый год, звонок на день рождения. Инициатором дистанции всегда была она. Да и за что было любить этого человека? Настя помнила свое детство как один бесконечный, беспросветный мрак. Мать умерла, когда девочке едва исполнилось три года, и отец воспитывал её один. Но как