Читаем сердцем. Эхо нашей юности

Над Прохоровкой снова плыл густой, настоянный на травах августовский вечер. Пахло поспевающими яблоками, прибитой дорожной пылью и парным молоком, которое несли в тяжелых бидонах с вечерней дойки. А от крайнего двора, где гуляла пышная деревенская свадьба, разносилась певучая, заливистая мелодия тульской гармони. Степан Косарев рвал меха так, что, казалось, инструмент сейчас не выдержит, лопнет по швам. Косая сажень в плечах, густые русые кудри, сбившиеся на мокрый от пота лоб, открытая белозубая улыбка — первый парень на всю округу. Пальцы его правой руки порхали по перламутровым пуговкам, выбивая такую дробь, от которой у самых старых бабок ноги сами просились в пляс. Без Степана в Прохоровке не обходились ни проводы в армию, ни свадьбы, ни крестины. А рядом с ним, словно королева при своем повелителе, сидела Раиса. Яркая, статная, в новом цветастом платье, купленном в городской кооперации. Она обводила гостей гордым взглядом черных глаз, поправляла тяжелые бусы на шее и наслаждалась

Тридцать один год спустя. Москва, 2009 год Время — удивительная, текучая субстанция. Иногда оно застывает тягучей смолой, как в те страшные минуты на платформе Рижского вокзала, а иногда пролетает на одном дыхании, оставляя после себя лишь россыпь теплых, светлых воспоминаний. Вы читаете продолжение второй главы. Первая глава. Для Веры тридцать один год промчался именно так. Стоя перед большим зеркалом в их просторной московской квартире, она чуть склонила голову, поправляя серебряную застежку на шее. Ей было пятьдесят девять. Благородная седина, которую она принципиально не закрашивала, серебрилась в волосах, а в уголках глаз залегла сеточка лучистых морщинок — следы тысяч улыбок. Вера посмотрела на свое отражение и мягко улыбнулась. От той загнанной, насмерть перепуганной девчонки в промокшем драповом пальто не осталось и следа. Ее жизнь сложилась так, как она не смела и мечтать. Володя, ее Володя, сдержал каждое свое слово. В то ноябрьское утро семьдесят восьмого года, сдав смену, о

20:10. Дежурка В комнате милиции пахло застарелым табаком, влажной шерстью, мокрой псиной и хлоркой — тем особым, невыветриваемым казенным духом, который въедается в штукатурку десятилетиями. Стены, выкрашенные до половины масляной зеленой краской, казались липкими от вокзальной сырости. Вы читаете продолжение первой главы. Вера сидела на жестком деревянном стуле, привалившись плечом к стене, и мелко, безостановочно дрожала. Ее драповое пальто насквозь пропиталось ледяной слякотью и мазутом, подол отяжелел, превратившись в грязный ком. Но холода она не чувствовала. Внутри нее образовалась звенящая, черная пустота. — Пей, — раздался сверху спокойный, глубокий голос. Перед ее лицом появился граненый стакан в дешевом алюминиевом подстаканнике. Над густым, почти черным чаем поднимался пар. Вера подняла глаза. Лейтенант Володя — так он представился, когда привел их сюда с перрона — смотрел на нее без капли насмешки или казенного равнодушия. У него были широкие, надежные плечи под аккуратно

19:43. Семь минут до отправления Вера бежала по перрону Рижского вокзала, и каждый ее шаг отдавался глухой болью в плече. Тяжелый фибровый чемодан с металлическими уголками нещадно бил по ногам, оттягивая руку так, словно внутри лежали кирпичи. А там была всего лишь вся ее прежняя жизнь: две смены белья, ситцевое платье, старенькая шерстяная кофта да фотография покойной мамы. И снег все шел. Густой, мокрый ноябрьский снег тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, который таял, едва коснувшись грязного асфальта платформы. Запахи вокзала били в нос густой, физически ощутимой волной. Пахло едким угольным дымом от титанов, мазутом, резким ароматом креозота от шпал и дешевым табаком, который курили носильщики. Толпа бурлила, снуя туда-сюда в тусклом свете желтых фонарей. Люди толкались, ругались, тащили необъятные баулы, перевязанные бечевкой. — Посторонись, дамочка! — грубо гаркнул носильщик с громыхающей тележкой, едва не наехав Вере на ногу. Она отшатнулась, больно ударившись бедром о че

Генеральный директор сети супермаркетов Анна Викторовна не любила конец октября. В это время Москва всегда пахла сыростью, гниющей листвой и какой-то тоскливой безысходностью. Но в ее просторном кабинете на восемнадцатом этаже бизнес-центра царил свой, искусственно созданный микроклимат. Здесь пахло свежемолотым итальянским эспрессо, дорогой кожей массивных кресел и едва уловимым шлейфом французских духов. Вы читаете продолжение третьей главы. Первая глава. Вторая глава. Анна сидела за столом из полированного красного дерева, просматривая сводки продаж. На ней был безупречный кашемировый костюм. Ее идеальная, волосок к волоску, укладка подчеркивала волевые, резкие черты лица. Жизнь давно стерла из нее ту сутулую, забитую семнадцатилетнюю девочку, которой она когда-то была. Теперь она была женщиной, способной одним взглядом остановить зарвавшегося поставщика или поставить на место налогового инспектора. Мягко пискнул селектор внутренней связи. Голос секретарши Лены, обычно звонкий и щеб

За окном представительского черного «Volvo 850» хлестал холодный октябрьский дождь, но внутри салона пахло дорогой кожей, тонким парфюмом и абсолютным, непоколебимым спокойствием. Тридцатисемилетняя Анна Викторовна перевернула страницу финансового отчета, не обращая внимания на серые, размытые улицы Москвы 1996 года. Вы читаете продолжение второй главы. Первая глава. Лихие девяностые, перемоловшие в пыль миллионы судеб, стали для нее трамплином. Девочка с мозолями от ткацких станков выросла в женщину со стальным стержнем внутри. Теперь она владела сетью продуктовых супермаркетов, куда товар поставляли напрямую из Европы, минуя бандитские рынки. На ней был строгий кашемировый костюм. Дома ее ждал муж — талантливый инженер, которому она помогла открыть свое проектное бюро, и двое прекрасных детей, не знавших, что такое спать под старым пальто. Она сделала себя сама. Свое прошлое Анна Викторовна похоронила глубоко и надежно. Она не вспоминала о родителях с того самого новогоднего вечера п

Ноябрьский мороз 1976 года навсегда выжег в Ане привычку плакать. Когда тяжелая дверь захлопнулась, девочка осталась на лестнице, сжимая в кармане пальто три рубля. На следующее утро, дождавшись, пока за отцом приедет служебная «Волга», она подкараулила мать у черного хода. Нина Ивановна, пряча заплаканные глаза и нервно озираясь, сунула дочери в руки документы, сумку с вещами и скомканную десятку. — Прости, Анечка... Уходи, отец убьет, если узнает, что я выходила, — прошептала мать и трусливо юркнула обратно в подъезд. Вы читаете продолжение первой главы. Аня ушла. Вечером она оказалась в обшарпанном кирпичном здании на окраине города. Это было рабочее общежитие ткацкой фабрики «Красная нить». Жизнь здесь не гладила по голове. Комната на четверых девчонок встретила ее запахом кислых щей, сырой штукатурки и хлорки. Аня спала на панцирной железной кровати, укрываясь тонким колючим одеялом, на которое приходилось накидывать пальто, чтобы не стучать зубами от холода. Утро начиналось в пят

Квартира пахла мастикой для паркета, дорогим табаком и тяжелым, глухим страхом. Этот страх был разлит в самом воздухе, он прятался в складках тяжелых бархатных портьер, оседал пылью на корешках подписных изданий, которые никто никогда не читал. В просторной четырехкомнатной квартире высокопоставленного партийного работника Виктора Николаевича всё имело свое строго отведенное место. И только семнадцатилетняя Аня, казалось, занимала здесь чужое пространство. Аня была худенькой, сутулой, с вечно опущенными глазами и неровной, словно наспех обкорнанной стрижкой. «Гадкий утенок», — вздыхала мать, Нина Ивановна, женщина бледная, незаметная, давно превратившаяся в бесплотную тень своего властного мужа. В этой семье любили только одного человека. И это был Слава. Девятнадцатилетний Вячеслав Викторович, студент МГИМО, маменькин сынок и главная отцовская гордость. Красавец с густыми волнистыми волосами и бархатными глазами. Ему прощалось всё: и высокомерная лень, и фарцовые джинсы, и позднее воз

Сухой, въедливый инспектор из Москвы листал общую тетрадь Нины в полной, звенящей тишине. Слышно было только, как за окном гудит таежный ветер, да как тяжело, с присвистом дышит начальник участка Зуев. Цифры были безжалостными. Граммы, килограммы, тонны украденного мяса, сгущенки, сливочного масла — всё то, что не дошло до простых работяг, мерзнущих в минус сорок. Вы читаете продолжение третьей главы. Первая глава. Вторая глава. Когда инспектор закрыл тетрадь, Зуев, побледнев до синевы, грузно осел на стул, судорожно хватая ртом воздух. Обширный инфаркт, настигший начальника прямо в кабинете, стал для него лишь короткой отсрочкой. А лицо завскладом Тамары окончательно приобрело цвет старого пепла. Ее золотые перстни вдруг показались дешевой, вульгарной мишурой. Через три дня на участок прибыл наряд милиции. Зуев, едва придя в себя на больничной койке под охраной, получил ордер на арест и десять лет с полной конфискацией имущества. А Тамару увозили с позором, под конвоем, под угрюмые, т

Тяжелый холщовый мешок с глухим, костяным стуком рухнул на стол, покрытый толстым зеленым сукном. Начальник строительного участка Зуев, тучный мужчина с неприятно гладким, вечно потеющим лицом, вздрогнул. Капля дефицитного армянского коньяка выплеснулась из его пузатой рюмки прямо на разложенные квартальные отчеты. Вы читаете продолжение второй главы. Первая глава. Нина стояла в дверях, тяжело дыша. Мороз обжег ее щеки до пунцового цвета, пальто было в снегу. Она пешком пробивалась через всю стройку, неся этот ледяной груз. А в кресле напротив Зуева вальяжно сидела Тамара. Завскладом была женщиной грузной, но хваткой. Заметив со склада, куда именно упрямая москвичка потащила мешок, она не стала терять ни секунды. Тамара тут же прыгнула в кабину дежурного служебного ЗИЛа, велев водителю гнать к конторе без остановок. И пока Нина месила глубокий снег своими изящными сапожками, Тамара уже успела уютно устроиться в теплом кабинете начальника. Она преподнесла ситуацию в нужном свете, выстав