Тарелочки

Друзья мои, по несчастью и любопытству, с вами я, ценитель провинциального величия. Сегодня мы залезем в самое сердце российской глубинки, в город, который старше многих европейских столиц, но при этом скромно прячет свою историю за серыми заборами. Место, где время течет не горизонтально, а вертикально — вниз, в слои вековой пыли. Я начал с середины улицы (просто шел с работы и нырнул в архив за исторической справкой), мы обязательно прогуляемся в обе стороны - сходим в район "Лучок" и пройдемся до "Женского рынка", но, не сегодня. Знаете, что самое забавное в провинции? Их любовь к переименованиям всего. Это как в детстве обозвать дворового кота Барсиком, а потом, когда он вырастет и начнет воровать колбасу, гордо величать его «Сергей Викторович». Суть та же, авторитета больше. Вот улица Октябрьская. Звучит гордо, революционно, с намеком на штурм Зимнего. А раньше, представьте, она была Соборной. И этот факт, как старый дедушкин пиджак, который уже никто не носит, но выкинуть жалко,

Как проехать больше трёх с половиной тысяч километров, оказаться в Печорах — и не увидеть Псковский кремль? Вопрос риторический, ответа не предполагающий. Я уже знал: мы едем. Времени, дескать, достаточно. Жизнь, конечно, по длине своей у каждого своя, но на этот рывок нам времени хватит. Аргумент, против которого у нашей братии не было возражений. У нас вообще редко бывают возражения, когда речь идёт о том, чтобы добавить к маршруту ещё какой-нибудь фортификационный шедевр. Тем более если он ни разу не был взят штурмом. Отстояв утреннюю службу в Успенском пещерном храме — том самом, что был выкопан в холме из песчаника преподобным Ионой (да, тем самым, про которого я писал, но мало, потому что про него можно писать томами), — мы покатили в сторону Пскова. Ехать всего ничего, пятьдесят вёрст - по нынешним временам — не расстояние. За окном проплывали псковские дали, а я, ваш покорный летописец, сидел смирно и перебирал в уме всё, что знаю о Псковском кремле. Знал я, как выяснилось, д

По сложившемуся обычаю, утро началось со службы. Певчие выводили что-то ангельски-непостижимое, ладан плыл под сводами, а наша братия, уже порядком приученная к монастырскому ритму, благоговейно выстаивала, не шатаясь. Прогресс, достойный занесения в личное дело каждого. А затем произошло невероятное. Я бы даже сказал — непредвиденное вероломство. Зачинщик всей поездки, наш неутомимый и вездесущий Алексей, вступил в тайный сговор с заместителем наместника отцом Филаретом. Пока я безмятежно допивал компот после трапезы, эти двое уже решили мою судьбу. Отец Филарет приблизился ко мне с той самой хитрой башкирской улыбкой, вручил в руки моток рыжей пряжи, пару спиц и произнёс всего одно слово: «Вяжи!». — Послушание, — добавил Алексей с выражением лица человека, который только что чрезвычайно удачно сплавил ближнему своему самое скучное занятие в истории монашества. Так я стал вязальщиком. Не летописцем, не фотографом, не созерцателем — вязальщиком. Где-то в параллельной вселенной мой пра

После вечерней трапезы — той самой, где монастырская гречка с прижаренным луком и несколькими звездами Мишлен почему-то казалась вкуснее ресторанных изысков — наш неутомимый предводитель изрёк очередную истину. «Окрестности, — сказал он, и в глазах его снова заплясали те самые херувимы (надеюсь), что превратили 500 вёрст до дома в 1300 в другую сторону. — Надо осмотреть местность». Окрестности — это, как выяснилось, Изборск. Военная крепость. Та, что встала на Жеравьей горе и намертво вписала своё имя в военную летопись Руси. Звучит как место, куда ездят суровые бородатые реконструкторы и отставные полковники. Но мы поехали туда всей нашей монашески-квасной братией, ещё не зная, что этот вечер станет уроком истории, который не снился ни одному школьному учебнику. Изборск, дорогой читатель, — это город, который переехал. Представь: живёшь ты себе на Труворовом городище, VIII век, вид на озеро, красота. Но что-то пошло не так. То ли соседи беспокойные, то ли ветер с озера слишком душевны

Хмурое дождливое утро пришло к нам не с пением птиц и не с колокольным звоном. Оно пришло переглядами пасечников — тех самых, что ещё вчера немного разговлялись и оглашали окрестности богатырским шёпотом. «Тихо! Леха спит!» — это эхо, спустя пять часов, всё ещё бродило по Дивеево усталым призраком. Леха, впрочем, уже не спал. Он стоял над нашими сумками, бодрый, как пионер на линейке, и загадочно улыбался. Ох, не к добру эта ухмылка. Сборы были короткими, расставания — трудными. Мы обняли наш двухъярусный лесной сруб, мысленно поблагодарили все прекрасное за доброту и выдвинулись прощаться с монастырём. Попросили благословения на путь дальнейший у Святого места Дивеево и под звон колоколов, всё ещё мокрые после вчерашнего крестного хода, погрузились в машины. Пора домой. Но не все так просто, да? Алексей, наш бессменный вождь и главный специалист по «небольшим крюкам», предложил заехать ещё в одно место. «Всё равно же по пути», — сказал он, и в его голосе прозвенела та самая интонация

Утро было хмурым. Не в том смысле, что мы проснулись с тяжелой головой (хотя кое-кто — да, имена называть не буду, они сами знают), а в том смысле, что небо над Дивеево решило прикинуться ноябрем. Низкие серые облака висели так, будто кто-то забыл их поднять повыше. Но паломническая программа неумолима: нас ждала Святая Канавка. 25 ноября 1825 года — запишите эту дату в свой внутренний календарь чудес — Богородица явилась преподобному Серафиму и сказала примерно следующее: «Оснуй тут Мельничную общину и обнеси её канавой с валом». Не забором из профнастила, не шлагбаумом с охраной, а именно канавой. Земляной канавой. И добавила, что копать её должны только сёстры, а миряне могут помогать таскать землю и насыпать вал. Серафим, как человек послушный, тут же велел рыть. И сам объяснил, что Канавка эта — до небес высока и будет стеной и защитой от антихриста. Задумайтесь: простая земляная канавка, выкопанная монахинями по благословению святого старца, — и она «до небес высока». Никаких теб

Путь в Дивеево, вопреки всем законам жанра, оказался не испытанием, а почти курортным променадом. Секрет прост: мы, наученные горьким опытом похмельного бытия, запаслись в Санаксаре стратегическим резервом. Тот самый квас, «кажется, не без хмеля», и печеный на дровах хлеб теперь путешествовали в салоне машины, источая аромат, от которого даже у трезвенника случился бы приступ умиления. Наша троица, еще утром напоминавшая персонажей дантовского чистилища, теперь довольно улыбалась и мерно раскачивалась в такт дорожным ямам. Исцеление через квас — запишите этот рецепт, будущие паломники. Дорога петляла среди мордовских перелесков, а небо над нами разворачивало такое шоу, что Тарковский бы замер. С одной стороны на горизонте громоздились грозовые тучи — не просто серые облачка, а полноценные апокалиптические декорации, прошиваемые десятками молний каждую минуту. Гром был таким, что «тойота» слегка вибрировала, словно напуганный кот. А с другой стороны — вы только представьте — небо светил

Продолжение. Наш караван теряет боевую единицу, а небесная канцелярия устраивает нам водные процедуры с отягчающими обстоятельствами. На выезде из Вешенской обители авто-тандем постиг раскол. Не церковный, конечно, но оттого не менее драматичный. Отечественная карета — та самая, цвета «коричневый пепел эпохи застоя», — взмолилась о пощаде. Двигатель её, обладавший, видимо, весьма скудным объемом не только цилиндров, но и души, издавал звуки, пока. Скрипучие обода, изношенные амортизаторы и общее состояние «я устала, я ухожу» красноречиво намекали: если мы продолжим мучать этот реликт советского автопрома, то в Дивеево прибудут не паломники, а горстка мучеников, канонизированных прямиком на обочине мордовской трассы. Экипаж «Жигулей» принял мужественное решение сократить путь. Мы же смотрели на них с той смесью сочувствия и тайного облегчения, с какой пассажиры бизнес-класса глядят на очередь в эконом. Разделение было утверждено, маршруты скорректированы, и две колесницы разъехались в р

Утро встретило нас запахом постной каши и тягостным осознанием собственной бренности. Трапеза в монастыре — это особый вид смирения. Ты сидишь за длинным столом, пытаешься не греметь ложкой, и всем своим существом транслируешь благочестие. Получается, правда, не у всех. Димитрий, Павел и Александр — наша святая троица с самой несвятой головной болью — всё ещё напоминали персонажей картины «Последний день Помпеи», только без пафоса. Похмелье, как выяснилось, штука живучая: ни ночёвка в святой обители, ни утреннее молитвенное правило не изгнали демона этанола. Лица по-прежнему меняли оттенки от аристократичной бледности до пролетарской зелени, а взгляд выражал одну простую мысль: «Господи, ну почему Ты создал коньяк таким вкусным, а меня таким слабым?». Исповедь стала отдельным актом драмы. Одно дело каяться в гневливости или осуждении, и совсем другое — пытаться сформулировать грех, когда твой мозг плавает в токсинах, а язык напоминает наждачную бумагу. Думаю, игумен Феофан в тот день

Мой внутренний графоман еще не успел осушить чернильницу и поставить жирную точку в саге о суровом валаамском ветре, как на меня обрушился коллективный зуд моих старых друзей. «Достань с антресолей памяти наше великое паломничество!» — требовали они. «Нам нужны фото и твои едкие комментарии спустя десятилетие!» Что ж, вороша пыль веков (а прошло больше десяти лет), я понял одно: время беспощадно не только к человеческой печени, но и к архитектуре. Наверняка сейчас упомянутые мной храмы сияют свежей позолотой, а описанные мной руины стоят в лесах. Так что, дорогой читатель-зануда, если ты приедешь туда и не обнаружишь трещины на западном фасаде, которую я красочно опишу, — просто помолчи. Это не ошибка, это хронотоп. Нас было девять. Не десять негритят, как у Агаты, где каждого ждал идейный топор. Скорее уж «Белоснежка и восемь гномов», отправившиеся искать спасения в святых местах. Имена участников по этическим соображениям (а точнее, по причине наличия у них адвокатов и государственны