Мистические рассказы | Ида Вран

Когда дед Матвей умер, в деревне вздохнули с облегчением. Старый колдун, про которого ходили страшные слухи, наконец ушёл. Бабы крестились, мужики переглядывались — теперь-то заживём спокойно. Только внучка его, маленькая Алёнка, плакала. Она деда любила. Он никогда её не пугал, не колдовал при ней, только сказки рассказывал да ягоды в лесу показывал, где собирать. А ещё учил травы различать. Перед смертью дед позвал её. Лежал на кровати, бледный, осунувшийся, а глаза светились всё так же — тёплые, добрые. — Алёнушка, — прошептал он. — Дай мне водицы испить. Алёнка поднесла кружку. Дед отпил, а потом взял её за руку. Коснулся ладони — и вдруг по руке побежал ток, будто искра. Алёнка отдёрнула руку, но было поздно. — Это тебе, внучка, — сказал дед. — Мой дар. Я его никому не хотел отдавать, а тебе — можно. Ты добрая, не испортишь. Пользуйся, но с умом. И умер. Алёнка не поняла тогда, что он имел в виду. Поняла позже. Через неделю после похорон она пошла в лес за грибами. И вдруг услышал

Ольга жила одна в небольшом доме на окраине города. Мужа похоронила год назад, дети разъехались, осталась одна с кошкой и воспоминаниями. Дом был старый, родительский, но крепкий — ей здесь нравилось. Всё началось ровно через год после смерти мужа. В тот вечер она сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Было темно, только фонарь у калитки горел тусклым светом. И вдруг — стук. Ольга вздрогнула. Подумала — ветка. Ветра не было. Через минуту — снова стук. Теперь громче, настойчивее. И тень за окном. Ольга замерла. Кто это может быть в такой час? Она подошла к окну, выглянула. Никого. Стук повторился. Теперь из другой комнаты. Ольга пошла на звук. В спальне, за занавеской, стоял силуэт. Мужской. Знакомый до боли. — Миша? — прошептала она. Силуэт повернулся. Это был он. Миша, её муж. Тот самый, которого она год назад проводила в последний путь. Стоял за окном, смотрел на неё печальными глазами и не уходил. Ольга отшатнулась, закричала, зажгла свет. Никого. Это повторялось каждую ночь. М

Двое друзей, Колян и Серый, с детства мечтали найти клад. Читали про пиратов, про разбойников, про зарытые сокровища. И вот однажды на чердаке старого дома, который разбирали под снос, Колян нашёл карту. Пожелтевшую, потрёпанную, но с отчётливыми пометками: лес, овраг, три сосны, и крестик. — Это оно! — заорал он. — Серый, это клад! Долго выяснять не стали. Ночью, при луне, поехали в лес. Карта привела их точно к трём соснам, что росли на краю оврага. Начали копать. Земля была мягкая, податливая, будто кто-то специально её рыхлил. Лопаты звякнули о металл. — Есть! — закричал Серый. Откопали сундук. Старый, окованный медью, с огромным замком. Сбили замок ломом, открыли крышку. И замерли. В сундуке лежали кости. Человеческие черепа, позвонки, рёбра — всё перемешано. И сверху — истлевшая одежда, какие-то лоскуты, и записка, написанная выцветшими чернилами. «Кто потревожит наш покой — тот сам ляжет рядом. Это не клад, это могила. Мы не разбойники, мы просто люди, которых убили и зарыли зде

Деревня Клюквенная стояла на берегу озера, такого старого, что никто не помнил, когда оно появилось. Вода в нём была тёмная, почти чёрная, и даже в самый жаркий день оставалась ледяной. Местные обходили озеро стороной, особенно по ночам. А уж в ночь на Ивана Купалу — и вовсе сидели по домам, запирали ставни и молились. — Русалки в эту ночь выходят, — говорила бабка Агафья. — Кого поймают — на дно утащат. И не спастись. Алёна приехала в деревню к бабушке на каникулы. Городская, смелая, ничего не боится. Услышала про русалок — загорелась. Решила: в ночь на Купалу пойдёт на озеро, искупается, докажет всем, что никакой нечисти нет. — Ты что, окаянная! — всплеснула руками бабка. — Не смей! Там вода живая, она выбирает! — Кого выбирает? — Кого захочет. Кто ей по сердцу придётся. Алёна, послушай старуху... Но Алёна не слушала. В ночь на Купалу, когда луна выплыла полная и тёмная, она пошла к озеру. Вода была гладкая, как зеркало. Луна отражалась в ней, и казалось, что там, в глубине, горит вт

Картину они купили случайно — зашли на блошиный рынок погулять, а вышли с огромным полотном под мышкой. Катя влюбилась в неё с первого взгляда: море, штормовое небо, и вдалеке корабль с алыми парусами. Красиво, загадочно, будто из другой эпохи. Старушка-продавщица долго смотрела на них, а когда отдавала сдачу, сказала странное: — Вы уж смотрите, молодые. Картина эта не простая. У неё характер есть. — Какой характер? — засмеялся Сергей. — Красивая — и ладно. — Характер, — повторила старушка. — Она живая. Они не придали значения. Повесили картину в спальне, над кроватью. И первое время просто любовались. Катя могла подолгу сидеть и смотреть на море, на волны, на этот корабль, который, казалось, вот-вот уплывёт за горизонт. А потом начались странности. Сначала Катя заметила, что корабль меняет положение. Утром он был ближе к левому краю, вечером — к правому. Она решила, что это игра света, тени, её воображение. Но Сергей однажды спросил: — Слушай, а корабль раньше в другую сторону плыл? —

Деревня Залесье стояла на краю большого болота, окружённая лесами, в которых, по слухам, водилась нечистая сила. Места здесь были глухие, тёмные, и люди жили соответственно — верили в приметы, боялись колдунов и знахарей, старух с дурным глазом и мужиков, которые по ночам в лес уходили. Самым страшным человеком в деревне считался дед Матвей. Он жил на отшибе, в старой избе у самого леса, и ходили про него слухи один другого страшнее. Говорили, что он с нечистой силой знается, что может наслать порчу, сглазить, что у него в подполе сидят черти и варят зелье. То корова у кого-то пропадёт — говорят, дед Матвей сглазил. То засуха — он виноват. То ребёнок заболел — опять он. Бабы крестились, когда мимо его избы проходили, мужики плевали через левое плечо, а дети обходили стороной за версту. Сам дед Матвей никого не трогал, жил тихо, промышлял охотой и рыбалкой, иногда лечил травами — но от этого было только страшнее. Раз лечит, значит, знает. А раз знает — значит, колдун. Когда дед Матвей з

Мать умирала долго и тяжело. Рак — безжалостная болезнь — пожирал её изнутри, оставляя только кожу да кости. Иван сидел у её постели каждый день, держал за руку, вытирал пот со лба, поил водой. Они никогда не были близки — мать растила его одна, работала на двух работах, сутками пропадала, чтобы прокормить семью. Любви в ней было мало, сплошные упрёки: «не так сделал», «не туда пошёл», «не тому в глаза заглянул». Иван привык, не обижался. Понимал — тяжело ей, одиноко, страшно. Но в последние дни она изменилась. Взгляд стал каким-то чужим, далёким, и всё время шевелила губами, будто с кем-то разговаривала. Иногда Иван ловил на себе этот взгляд — и холодел. Столько в нём было злости, столько ненависти, что хотелось бежать. В ночь перед смертью она вдруг пришла в себя. Глаза прояснились, лицо стало спокойным. Она поманила Ивана пальцем. — Подойди, сынок. Иван подошёл, сел на край кровати, взял её руку. Рука была холодная, сухая, как осенний лист. — Я скоро уйду, — сказала она. — И ты меня

Анне было двадцать восемь лет, и она считала свою жизнь если не идеальной, то вполне счастливой. Хорошая работа в городской администрации, уютная двушка в новостройке, любящий муж Денис, с которым они прожили уже пять лет. Друзья, поездки на море раз в год, планы на будущее, в которых обязательно фигурировали дети, домик за городом и собака. Обычная жизнь обычной женщины, ничего особенного. Но была одна странность, которая отравляла это благополучие. Сон. Каждую ночь, ровно в три часа, Анна просыпалась от одного и того же сновидения. Она никогда не помнила точного момента пробуждения — просто распахивала глаза в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и понимала: опять. Опять это было. Сон был всегда одинаковым. Анна идёт по деревянному мосту. Мост старый, доски гнилые, кое-где провалившиеся, перила шатаются. Под ногами — тёмная, почти чёрная вода, неподвижная, как зеркало. Река широкая, другого берега почти не видно — он тонет в тумане. На том берегу стоит девочка. Маленькая, лет

Елена работала риелтором пятнадцать лет. За эти годы через её руки прошли сотни объектов — от крошечных хрущёвок на окраинах до элитных особняков в центре. Она привыкла к капризным клиентам, к бесконечным показам, к торгу, к тому, что люди врут, скрывают недостатки, пытаются продать откровенное барахло подороже. Она не верила в «нехорошие» квартиры, в приметы, в то, что дом может хранить память. Для неё это были просто квадратные метры. Метраж, планировка, инфраструктура. Ничего личного. Пока не взялась за дом на окраине. Особняк стоял в старом районе, который когда-то был престижным, а теперь превратился в тихий зелёный уголок с вековыми липами и покосившимися заборами. Двухэтажный, кирпичный, с мезонином и резными наличниками — красивый, добротный, но какой-то... мёртвый. Елена сразу это почувствовала, как только вышла из машины. Воздух здесь был тяжёлым, плотным, будто невидимая рука сжимала грудь. Птицы не пели. Даже листья на липах висели неподвижно, хотя ветерок гулял по округе.

Свадьба в деревне Глубокое гуляла три дня. Это вам не городская регистрация с фуршетом на час — здесь всё было по-настоящему, по-деревенски, с размахом, который запоминается на всю жизнь. Молодых — Павла и Анастасию — поженили в местной церкви, маленькой, белокаменной, с облупившейся колокольней, но такой родной, что Настя прослезилась, когда шла под венец. Потом был стол во дворе, под старыми липами. Столы ломились от угощений: круглые караваи с солью, домашняя колбаса, соленья, пироги с капустой и грибами, кутья и узвар. Гармошка заливалась до рассвета, бабы отплясывали так, что пятки сверкали, а мужики, красные от самогона и счастья, обнимались и обещали друг другу вечную дружбу. Павел и Настя сидели в красном углу, раскрасневшиеся, счастливые, уставшие до изнеможения. К ним подходили родственники, соседи, даже люди из дальних деревень, которых Настя видела впервые. Каждый нёс подарок: кто деньги в конверте, кто расшитое полотенце, кто живую курицу для хозяйства. Добротный подарок,