Добро Спасет Мир

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ РАССКАЗА Наверху слышался грохот: сдвигали стулья, хлопали дверцы шкафов. Наконец, шаги замерли прямо над люком. Инга видела сквозь щель подошвы чьих-то грязных ботинок. Минуты тянулись мучительно долго. Девушка боялась, что даже стук её сердца выдаст её присутствие. Наконец, незваные гости направились к выходу. — Ладно, старик, на этот раз поверим, — голос прозвучал разочарованно, но в нем слышалась явная угроза. — Но учти: если узнаем, что врал, спалим хату со всеми обитателями. Пепел по ветру пустим. Сафонов-старший уже у наших. Если найдем девку — его конец будет легким. Нет — прикончим медленно и со вкусом. Двигатели взревели и вскоре затихли вдали. Назар выждал пять минут, прежде чем откинуть ковер и открыть засов. Он помог Инге выбраться на свет. Девушка едва держалась на ногах, всё вокруг плыло в темных пятнах. — Уезжаем, — в голосе Назара впервые прорезалось напряжение. — Немедленно, пока они не передумали. Здесь оставаться опасно. Они покинули убежище на рассвете

Весь день спина не разгибалась — грядки требовали воды, а сорняки будто из-под земли лезли. Добравшись до кухни, измотанная Нина Васильевна едва успела налить себе тарелку супа, как тишину разорвал звонок мобильного. Звонила дочь. — Здравствуй, мамуля! — заворковала трубка. — Как ты там? Я завтра заскочу, так соскучилась! Слушай, выручи деньгами, а? Я с работы ушла полмесяца назад, карман совсем пустой. Тяжелый вздох вырвался из груди пенсионерки. — Господи, Мариш, опять? Ты же только-только на это место вышла. Сколько можно бегать туда-сюда? Приезжай, конечно, буду рада... Но я же планировала с пенсии шифер взять. Крыша-то как решето, в трех местах тазы стоят. В трубке тут же вспыхнуло раздражение: — Ой, мам, только не начинай свои нотации! Если бы ты знала, какая там каторга! Я от недосыпа скоро в зомби превращусь. За эти гроши я там горбатиться не обязана. Неужели для единственной дочери кучки бумажек жалко? Я ведь на дело прошу, пока нормальное место ищу. Напечешь завтра тех самых

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ РАССКАЗА Наталья Петровна поначалу лишь усмехнулась, слушая небылицы юной помощницы, но, присмотревшись к младенцам, едва не охнула от изумления. Мальчишки и впрямь были как две капли воды. — Вот так дела... — ошеломленно пробормотала Катерина. — Цыц мне! — прикрикнула акушерка, сурово сдвинув брови. — Ишь, чего выдумала! Ты еще скажи, что они кровные братья. Быть такого не может. Ивана я с малых лет знаю — мужик он кремень, верный, степенный. В свои двадцать восемь уже в бригадирах ходит, зимой в правлении дела решает. Не чета остальным: не пьет, жену бережет. Пять лет они наследника ждали, и когда Матрена затяжелела, Иван от счастья буквально светился. Не мели чепухи, Катька. Не стал бы он с Лизаветой путаться, да и она не из тех, кто в чужую семью полезет. — Оно-то так... — замялась Катерина. — Но кто тогда отец её малого? Вся деревня голову ломает, а она — как воды в рот набрала. — И ты помалкивай. Дети в таком возрасте все на одно лицо. Завтра Лизу выпишем, а Матрену

Влажный морской бриз обдал лицо холодом, стоило Ярославе заглушить мотор. Четыре часа выматывающей езды по извилистым перевалам сковали спину свинцовой тяжестью. В свете фар мелькнули очертания знакомого забора, но дом почему-то встретил её глухим отчуждением. Ни привычного света над крыльцом, на котором так маниакально настаивала свекровь, страшась местной шпаны, ни малейшего звука. Даже вечно голосящие на любой шорох соседские дворняги словно растворились во тьме. Нащупав в сумке запасной ключ, она шагнула за порог. Внутри стояла густая, мертвая тишина. — Эрик? Ангелина Даниловна? — голос прозвучал неуверенно. Ни запаха жареной рыбы, ни фонового гудения телевизора с любимыми дорамами свекрови. Щелчок выключателя в прихожей обнажил неприглядную картину: оседающая пыль, небрежно разбросанная обувь и висящая в одиночестве старая куртка Ярославы. Затхлый дух заброшенного жилища резанул по нервам первым тревожным звонком. Все эти три дня бесконечных инвентаризаций, препирательств с бесто

Тишина в спальне на втором этаже казалась звенящей после многочасового свадебного гула. Инга, измотанная восьмичасовым марафоном на высоких каблуках, бессильно опустилась на матрас. За дверью ещё слышались отголоски праздника: хлопанье автомобильных дверей, чей-то далёкий смех, невнятный гул голосов. Герман куда-то исчез, отправившись провожать последних родственников. Глядя в старое, подернутое патиной трюмо, Инга пыталась свыкнуться с мыслью, что этот огромный дом и статус жены теперь — её реальность. Расшитый бисером наряд белым облаком застыл на кресле, а сама она, уже переодетая в тонкий шёлк, любовалась золотым ободком на пальце. Резкий щелчок дверного замка заставил её вздрогнуть. Она обернулась, ожидая увидеть мужа, но на пороге стоял Анатолий Васильевич. Свёкр выглядел непривычно мрачным, его крупные, натруженные руки подрагивали. Заперев дверь на ключ, он стремительно подошёл к столу. — Бери это, — глухо произнёс он, бросая на столешницу пачку денег. Следом полетела вторая,

К 1938 году деревенские кумушки окончательно утвердились в одном: Фрол бабу себе в городе присмотрел, там и осел, променяв законную супругу на какую-нибудь фифу из образованных. Лизавета к этим колкостям оставалась безучастной — ни оправдываться не спешила, ни слез не лила. Казалось, исчезновение мужа из её будней прошло для неё бесследно. А ведь два года назад, уезжая на приработки, он клялся завалить её письмами и деньгами, обещал вернуться ровно через год. Поначалу слово держал: прислал пару переводов, черкнул несколько строк. Но с каждым разом весточки становились всё скуднее, пока год назад не пришла сухая отписка: «Жив-здоров, работаю, пришлю позже». С тех пор — ни копейки, ни единого слова. Лиза понимала: её красавец-муж, по которому в девках полдеревни сохло, просто нашел ей замену. Когда-то она считала себя самой счастливой невестой, а теперь не знала, как распорядиться этим обломком семейной жизни. Женское чутье не подводило: другая там у него. Горькая обида со временем при

Рабочая смена начиналась с привычного микса запахов: растворимый кофе перебивал резкий дух автошампуня. Монотонность утра разорвал густой, бархатистый рокот двигателя, и в створ ворот вальяжно вплыл угольно-черный внедорожник. Этот люксовый зверь в топовой комплектации смотрелся на фоне обшарпанного кафеля мойки как инородное тело, как бриллиант, случайно упавший в грязь. Водительская дверь отворилась, и на мокрый бетон опустилась туфля стоимостью в месячную зарплату всего персонала. Владелец авто был под стать машине: безупречный стиль, дорогая одежда и тот специфический напор во взгляде, который отличает людей, искренне считающих себя центром вселенной. Ему не нужно было искать администратора — он привык, что пространство само подстраивается под его нужды. — Эй, есть тут кто живой? — гаркнул он в гулкую пустоту, даже не пытаясь быть вежливым. В его тоне сквозила не просьба, а требование, не терпящее задержек. Из подсобки неторопливо вышел Сергей. Никакой суеты или заискивания — прост

Свой шестой день рождения Олег запомнил навсегда: именно тогда отец подарил ему первый «грузовик». Конструкция была незамысловатой — старая эмалированная крышка от кастрюли, наглухо прибитая ржавым гвоздем к чурбаку, который папа заклинил в развилке березы посреди двора. Для постороннего взгляда это была куча хлама, но мальчик, глядя снизу вверх, видел сверкающий руль мощного тягача, точь-в-точь как у дяди Паши. Отец позаботился и о деталях: рядом приладил обувную коробку с торчащими ветками. Эта импровизированная «коробка передач» работала на совесть, переключаясь с тугим, картонным скрежетом. Отерев руки о брюки, отец с довольной улыбкой осмотрел творение. В его взгляде читалось мужское одобрение, благословляющее сына на игру. — Ну, водитель, принимай машину, пора в путь! — подмигнул он. Олег с деловитым видом взгромоздился на табуретку, служившую креслом. Лицо его стало предельно серьезным: шутки в сторону, когда за спиной воображаемые пятнадцать тонн груза, а маршрут лежит от Ворон

Вместо аромата свежего кофе квартиру с самого утра заполнял спертый, тяжелый дух табака и назревающего скандала. Казалось, этим ядовитым смрадом пропитались не только портьеры, но и само течение времени в этих стенах. Это была не новая ссора, а заезженная пластинка, повторяющаяся по кругу бесконечное число раз. Валентин Петрович уже перестал повышать голос. Он лишь наливался опасным багровым цветом, сопел, словно перегретый паровой котел, и, махнув на все рукой, скрылся на лоджии. Дверной замок щелкнул резко и сухо, будто затвор винтовки. Эстафету немедленно перехватила мама, чьим главным оружием всегда была не ярость, а мастерски навязываемое чувство вины. Она картинно прижала ладони к груди, оберегая свое «измученное» сердце под домашним халатом. — Любуйся! — в её голосе звенели слезы. — Посмотри, до чего ты довела отца! Третья сигарета подряд! Ты же знаешь про его сосуды, про давление, но тебе плевать. Эгоистка. Мы жизнь положили, мы знаем, как строить семью, а ты только нос вороти