ИСТОРИИ С УЛЫБКОЙ В ФИНАЛЕ.

Четверг, одиннадцать вечера, караоке-бар на восемь столиков где-то между Невским и здравым смыслом. Мы зашли на часок после встречи с другом. Посидеть, выпить, посмеяться над чужими попытками попасть в ноты. Стандартная петербургская программа для тех, кто слишком устал для клубов, но еще не готов просто лечь спать. У стойки, прямо около диджейского пульта, сидел дядя лет под семьдесят. Очки, седина, перед ним салат и бокал виски. Ничего особенного. Таких в Питере тысячи — пенсионеры, которым скучно дома, которые пережили слишком много, чтобы бояться выглядеть смешно. Мы заказали что-то, уселись, начали листать меню караоке. И тут дядя встал. Подошел к микрофону. Кивнул диджею. И запел. На чисто американском английском. Не на том школьном "London is the capital", а на настоящем, с каким-то техасским прононсом, который даже я, с моим средним уровнем, услышал сразу. Голос был низкий, хрипловатый, но абсолютно уверенный. Зал замер. Это был не тот момент, когда все из вежливости делают вид

Влад был ведущим на свадьбах. Из тех, про кого говорят — он найдёт выход. Не потому, что умный, а потому что в его профессии другого варианта просто нет: либо находишь выход, либо меняешь профессию. За три года до этой истории его начали звать на свадьбы на кораблях. Это отдельный жанр. Свадьба на корабле — это не просто свадьба. Это заявление. Это когда гости поднимаются по трапу и понимают: сюда попали не все. Только избранные. Только те, кого позвали. Город остаётся на берегу, суета — на берегу, случайные люди — на берегу. Вокруг вода, огни набережной, ощущение, что жизнь красива и устроена именно так, как надо. Влад любил такие свадьбы. Это был его кайф — когда красиво снаружи, а внутри всё равно что-то идёт не так, и только он знает, что делать. Ирина, будущая невеста, была инвестиционным управляющим. То есть люди давали ей деньги, а она их крутила так, что деньги росли. Деньги росли так хорошо, что даже папа — а папа был в списке Forbes, хотя и в конце — иногда спрашивал у дочки:

Петя Соловьёв рос мальчиком беспокойным. Родители строили космодром в Казахской степи. Далеко. Очень далеко. Так далеко, что Петю там почти забыли. Воспитывал его дедушка. Старый адмирал. Много видел, много знал и, оценив внука трезво, пришёл к выводу: либо нахимовское училище, либо милиция. Третьего не дано. Дедушка выбрал нахимовское, потому что знал начальника — его бывший старпом с крейсера. Иногда заглядывал к нему, пил рюмочку коньяку, интересовался, как там Петя. Начальник докладывал, дедушка удивлялся, радовался тому, что Петя ещё жив, и уходил с напутствием: — Ты уж за ним присмотри. Парня надо вывести в люди. Начальник кивал. Молча. Потому что некоторые вещи словами не описываются. После нахимовского выпускники — в народе их звали Питонами — поступали в любое военно-морское училище без экзаменов. Это была привилегия. Петя выбрал Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени Попова. (Он думал, это в честь клоуна Попова. Узнал правду уже на первом курсе. Разочарова

Во Владивостоке есть слово — «большая земля». Это всё, что западнее Урала. Москва, Питер, мамины пироги, девушки, которые не пахнут морской солью, — это всё там. Мы были курсантами военно-морского училища. Родители наши дослуживали на Тихоокеанском флоте и мечтали уехать на большую землю. Пока они мечтали, мы учились. Круг замкнулся красиво, как петля на швартовом конце. Раз в год нам давали три недели летнего отпуска. Июнь или июль. Именно в это время возвращались с промыслового лова плавучие рыбоконсервные заводы — плавучие города по полторы тысячи человек. Половина из них приехала по комсомольским путёвкам со всей страны и теперь одновременно рвалась обратно. Добавь курсантов. Добавь офицеров. Добавь геологов, командировочных и тёщ к ним в придачу. Получишь примерно десять тысяч человек, которым в одну и ту же неделю жизненно необходимо улететь с одного аэродрома. А летало три рейса. Ил-62. Сто восемьдесят пять мест на борт. (Математику можете не проверять. Мы

Есть люди, которые работают пять дней, отдыхают два. А есть люди, у которых работает жизнь. Её зовут Василиса. С музыкой она с рождения. Не в том смысле, что родители повели в музыкалку, потому что надо. А в том, что гитара в руках ощущалась как продолжение руки. Правильное продолжение. После учёбы пошла преподавать. Не просто детям — левшам. Тем, кто учится зеркально, чьи руки думают иначе. Вот это уже история про призвание, не про работу. Потом появился он. Замечательный. Из тех, с кем хочется просыпаться утром и не раздражаться на то, как он пьёт кофе. Свадьба. Планы. Всё, как должно быть у нормальных людей. А потом пришла повестка. Он принял решение. Сам. Не спросив. Верхний Ларс, Грузия, чужой город, съёмное жильё, преподавание иностранцам, которые смотрят на неё и не понимают, откуда эта русская девушка с гитарой. И ничего — она преподавала. Потому что музыка не знает границ, хотя Грузия, конечно, знает. Потом Италия. В Италии начались странные вещи. Хорошие странные вещи. Она ве

Алексей нашёл его в феврале, когда ходил за дровами. Сугроб у забора шевелился. Он решил, что птица. Подошёл ближе — скулёж. Раскопал — щенок. Чёрный, мокрый, размером с варежку. К лапе верёвочкой привязана бумажка. Алексей достал очки, долго их протирал. Потом читал. «Не могу больше. Не успеваю. Простите его, пожалуйста. Он хороший.» Вот и вся записка. Алексей постоял. Посмотрел на щенка. Щенок посмотрел на него — один глаз уже открылся, второй ещё нет. Смотрел так, будто ждал какого-то решения. Как будто понимал, что сейчас решается что-то важное. — Ну и что мне с тобой делать, — сказал Алексей вслух. Не щенку. Просто вслух. Он взял его за пазуху и пошёл домой. Алексею было семьдесят четыре. Жил один с тех пор, как Нина умерла — восемь лет назад, в марте, тихо, во сне. Деревня называлась Устье. Двадцать три дома, из которых жилых — девять, а зимой и того меньше. До ближайшего города — сто сорок километров по дороге, которую чистят когда захотят. Сын звонил по воскресеньям. По пять ми

Лиза жила у моря так, будто родилась прямо из него. Волосы цвета осеннего мёда, глаза — в которых плещется что-то такое тёплое и немного грустное одновременно. Она выходила на скалы каждое утро, садилась на любимый камень, снимала босоножки, болтала ногами над водой и смотрела на горизонт. Просто смотрела. Как будто ждала кого-то, кто обещал, но задержался. Лет на десять. Море она любила так, как другие любят людей. Люди её пока подводили. Первым был Игорь. Красавец, гитарист, смотрел на неё так, будто она — единственная женщина в его жизни. Оказалось — одна из шести. Он просто хорошо смотрел. Потом был Стас. Серьёзный, звал замуж, дарил цветы. Через четыре месяца выяснилось, что цветы были из чужого палисадника и в прямом, и в переносном смысле. Потом Артём. Артём был хорошим человеком. Правда-правда. Просто совсем не её человеком. Они расстались тихо, почти без слёз, и это было, пожалуй, самое горькое. Лиза смотрела в потолок после каждого и думала примерно одно и то же: ну и ладно.

Глава первая, в которой капитан третьего ранга падает на самое дно Николай Краснопояс родился в Ленинграде в семье, где морская служба передавалась по наследству вместе с фамильным серебром и привычкой пить чай из подстаканников. Папа — адмирал, преподаватель академии, человек, у которого даже домашние тапочки стояли по стойке "смирно". Дед прошёл войну командиром тральщика и умел находить мины даже в супе, если жена пересаливала. Коля закончил Нахимовское, потом Высшее военно-морское, и его, сияющего как начищенная бляха, отправили служить на крейсер. На Камчатку. Туда, где медведи ловят рыбу лапами, а офицеры — сачками и надеждой. Служба на современном крейсере — штука специфическая. По средам, если корабль стоял на рейде, давали малый сход: в среду вечером сбегаешь, к подъёму флага в четверг возвращаешься. Если повезёт и не стоишь на вахте — большой сход в субботу, на два драгоценных дня. Но Коле не везло. Он стоял на вахте так часто, что однажды корабельный кот принял его за часть

Надя не мечтала стать воспитателем. Она просто точно знала, что не хочет туда, куда хотят все. Все однокурсники рвались в школу. Стабильность. Расписание. Линейка первого сентября и родители с цветами. Надя смотрела на это и думала: нет. Она выбрала детский сад. Старшую группу. Пятилетних и шестилетних, которые ещё не умеют притворяться — злятся по-настоящему, любят по-настоящему, плачут так, будто жизнь кончается прямо сейчас. У Нади была сложная судьба. Она знала цену настоящему. Именно поэтому она умела его видеть. Коле было шесть. В три года он потерял слух. Не от болезни. Не от удара. Просто однажды летним днём на даче выбежала соседская собака — добрая, большая, с громким радостным лаем. Бежала к нему. Хотела играть. Прыгала вокруг. Заливалась. Коля испугался. Очень. Мир замолчал — и больше не заговорил. Врачи делали всё, что умели. Обследования, процедуры, специалисты. Слух не вернулся. Называли это психогенной тугоухостью — красивое слово для очень простой вещи: мальчик так исп

Иван Иванович бежал. Не быстро — сердце уже не то, да и ноги после семидесяти не те же, что в сорок. Но бежал. По залу вылета красноярского аэропорта, расталкивая чемоданы и тихо извиняясь перед теми, кто оборачивался. Шестнадцатый гейт. Где шестнадцатый. Ему было всё равно, что люди смотрят. Ему было всё равно на всё, кроме одного: жёлтая кофта. Большая корзина. Виноград и яблоки. Куда она пошла. Инна стояла на посадке уже второй час. Проверяла талоны, улыбалась, говорила «проходите, пожалуйста», снова проверяла и перемигивалась со своей коллегой Олей, такой же приветливой сотрудницей Службы Посадки. Рядом топтался Владислав из службы контроля — молодой, в пиджаке, с видом человека, которому поручили важное задание и который очень хочет, чтобы это было заметно. Инна его почти не замечала. Она вообще многое перестала замечать после того, как её перевели с борта на землю. Три года летала — Москва, Дубай, Бангкок, снова Москва. А потом один важный господин в бизнес-классе решил, что улы