Семейные истории

Ирина проснулась раньше будильника — от привычного ощущения, будто кто-то уже торопит её, даже если в комнате тишина. Сергей рядом сопел ровно, по-мальчишески уткнувшись лицом в подушку. Ему спалось спокойно. Он умел спать спокойно всегда: когда Ирина считала копейки у кассы, когда она ловила скидки в приложении магазина, когда ночью она перекладывала в уме платежи, чтобы всё сошлось. Она встала, нащупала тапочки и пошла на кухню. Пол был холодный, а на столе, как будто специально, лежал листок с аккуратным почерком свекрови: «Зайди сегодня. Надо обсудить кое-что». Свекровь, Валентина Петровна, любила оставлять записки. Звонить — это слишком просто. А записка лежит, как напоминание: тебе поручили. Ирина поставила чайник, открыла шкаф и увидела пустую банку из-под кофе. — Серёж, — негромко позвала она, хотя знала, что он не любит, когда его тревожат, — кофе закончился. Из комнаты донеслось сонное: — М-м… купишь по пути. Возьми тот, что мама любит. Не этот кислый. — Я и не покупаю кислый

Есть семьи, где за столом едят. А есть семьи, где за столом оценивают. Салфетки, кольца, парфюм, глянец на губах, толщину кошелька и степень “правильности” брака. И если ты в этом рейтинге где-то ближе к концу таблицы — тебе даже приборы кладут так, будто ты случайно просочилась в чужую жизнь. Я это знаю, потому что однажды оказалась именно в такой семье. У мужа — его зовут Сергей — мать была женщиной категории “всё должно быть прилично”. Не “чисто”, не “по-доброму”, а прилично. То есть дорого, гладко, с намёком на Италию и обязательным ощущением, что кто-то рядом хуже. И вот это “кто-то” обычно была я. Свекровь, Зоя Никитична, умела улыбаться так, что у тебя внутри автоматически включалась защита от дезинфекции: кажется, сейчас тебя будут протирать салфеткой — только не влажной, а моральной. И, конечно, с ароматом “дорогого шипра”. Она любила семейные ужины. Нет, не те, где семья. Те, где публика. У неё дома всегда пахло уткой, какой-то сложной зеленью и парфюмом, которым нельзя польз

Запах запечённой утки с яблоками умеет быть коварным. Он такой… праздничный, обволакивающий, как обещание: сейчас все будут улыбаться, говорить тёплые слова, вспоминать смешные истории, и хотя бы на пару часов можно сделать вид, что мы нормальная семья. Но в нашем доме запахи всегда были декорациями. Настоящее начиналось после того, как расставят тарелки. Мама — Галина Аркадьевна — обожала эффектные сцены. И с возрастом её любовь к сценам только крепла. Если у других женщин в шестьдесят появляется интерес к тишине, пледу и хорошему сериалу, то у моей мамы в шестьдесят окончательно оформился внутренний режиссёр. Ей нужен был зал, зрители, правильный свет и, желательно, чтобы кто-то на фоне выглядел чуть хуже, чем она. Повод был отличный: её шестидесятилетие. Загородный дом сиял свежей люстрой — хрустальной, тяжёлой, как мамина вера в статус. Гости в накрахмаленных блузках и «парадных» рубашках ходили по комнате с таким видом, будто попали в музей, где всё можно трогать, но только глазам

Приозёрск встретил Инну Вадимовну ровно так, как встречают людей, которые заранее уверены, что всё вокруг “не того уровня”. Пахло мокрым асфальтом, липой и чем-то ещё — провинциальной суетой, которая липнет к обуви, как глина после дождя. Она сошла с поезда осторожно, будто боялась испачкать воздух. Поправила шёлковый платок (естественно, “тот самый”), провела взглядом по перрону и поморщилась так, как морщатся люди, которые привыкли к лифтам без звука и кофе, который “не горчит по определению”. — Мам, ну ты чего… — Егор, её сын, уже стоял рядом с чемоданами. Лицо счастливое, глаза — как у человека, который не просто приехал домой, а привёз домой свою любовь. — Нас ждут. Галина Михайловна с утра на кухне, говорит, стол будет такой, что ты забудешь про свои рестораны. Инна Вадимовна вздохнула и посмотрела на него с тем сочувствием, которое обычно предназначается детям, внезапно решившим стать рок-музыкантами или уйти жить в ашрам. Егор женится. На Алине. На девочке из Приозёрска. И в го

Есть в жизни моменты, когда ты понимаешь: дальше будет либо скандал, либо психосоматика. Причём психосоматика обычно дороже, потому что лечится годами и в аптеке “по акции” не продаётся. У меня таким моментом стал замок на холодильнике. Не образный, не “психологический”, а самый настоящий — пластиковая штуковина с кнопками, которая цепляется на дверцу и не даёт открыть, пока не введёшь код. Вроде бы мелочь, бытовая глупость. Но если присмотреться, это прям идеальный символ того, что происходит с семьёй, когда один человек считает, что имеет право управлять всем: едой, деньгами, словами, воздухом. А остальные должны быть благодарными за то, что им этот воздух вообще выдают. Мы тогда жили у свекрови. Да, я знаю, стандартный набор для истории, где в конце кто-то хлопает дверью и уезжает “к маме”. Но я прошу не смеяться раньше времени. Потому что “к маме” мы уехали не от обид, а от того, что у моих детей начали кровоточить дёсны. И вот тут сарказм заканчивается. Моего мужа зовут Павел. Ког

Я не люблю шумные торжества, где люди перекрикивают музыку и потом долго вспоминают, кто что сказал за столом. Но Виктору хотелось «как у людей»: собрать близких, накрыть стол, похвастаться ремонтом на кухне, показать новый сервиз, который он сам выбирал и потом неделю всем рассказывал, как торговался. – Оля, ну что ты всё в себе держишь, – уговаривал он, когда я пыталась мягко свернуть разговор. – Раз в год можно. Люди придут, посидим. Ты же умеешь, у тебя всё красиво получается. «Умею» – это всегда звучало как комплимент и как приговор одновременно. Потому что за словом «умею» скрывалось: ты и сделай. Я и делала. По привычке. В тот день я с утра стояла у плиты, варила бульон на холодец, который Виктор обожал, и параллельно пыталась придумать, куда поставить лишние стулья. Квартира у нас не дворец: трёшка, обычная. Но когда собирается компания, сразу становится тесно, и эта теснота будто выталкивает наружу всё, что обычно прячешь по углам. Настя, падчерица, проснулась ближе к обеду. Е

Марина Сергеевна проснулась ещё до будильника, потому что в соседней комнате кто-то шуршал одеялом, а потом тихонько, на цыпочках, прошёлся по коридору. Она сразу поняла: Петя. Восемь лет, возраст такой, когда человек уже умеет быть «тише воды», но всё равно обязательно что-нибудь придумает. Марина осторожно поднялась, чтобы не разбудить Геннадия Павловича. Муж спал, отвернувшись к стене, и, если бы кто-то посмотрел со стороны, мог бы подумать: спокойный человек, без забот. Марина же знала: его заботы начинаются ровно в тот момент, когда ему что-то мешает. А мешало ему почти всё. Она накинула халат и вышла в коридор. – Петя, ты чего? – прошептала она. Из кухни выглянул Петя с видом заговорщика. – Баб Марин, Лиза проснулась и хочет мультик… только тихо. – Мультик тихо не бывает, – так же шёпотом ответила Марина. – Давай умываться. Сейчас завтрак. Петя кивнул. Он был мальчик понятливый, но, как все дети, нуждался не в строгих нотациях, а в опоре. И Марина эту опору старалась держать изо

Я раскатала тесто тонко, как любила свекровь, и всё равно поймала себя на мысли, что делаю это не для вкуса, а чтобы «не было повода». Вот смешно: пирог с яблоками, а внутри — будто экзамен. На кухне пахло корицей и тёплым молоком. Я поставила миску на край стола, вытерла руки о фартук и в сотый раз проверила: сахар есть, чай заварен, чашки без сколов. У меня всегда так, когда ждёшь человека, который умеет найти неровность даже на идеально выглаженной скатерти. Из комнаты донёсся голос мужа: – Лена, ты там как? Я скоро подъеду, минут десять. – Нормально, – ответила я громче, чем нужно. – Пирог почти готов. Ты только за хлебом не забудь. – Не забуду, – сказал Андрей и, уже уходя от разговора, добавил: – Мама звонила. Она… ну… сказала, что заедет. Я замерла с ложкой в руке. – Сегодня? – переспросила я. – Да. Я ей сказал, что мы дома, раз ты пирог печёшь, – голос у него был осторожный, как будто он ступал по льду. – Она сказала: «Вот и хорошо, поговорим». Поговорим. У неё это слово звучал

Я заметила этот пакет сразу, как только закрыла за собой входную дверь: на кухонном столе лежала плотная папка, а сверху — прозрачный файл с бумагами. Мы с братом так делали всегда, когда надо было «что-то важное» обсудить: откладывали разговор, пока бумаги не начнут смотреть на тебя в упор. Квартира у тёти Лиды была небольшая, но уютная, с тем самым коридорчиком, где всегда пахло яблоками и сушёной мятой. Тётя Лида любила травяные чаи и умела в любую погоду говорить бодро, словно у неё внутри спрятан маленький моторчик. – Ниночка, раздевайся, – крикнула она из комнаты. – И не делай вид, что у тебя всё хорошо. Я тебя по походке узнаю. Я усмехнулась: у тёти Лиды были свои способы видеть людей насквозь. Она не лезла в душу, но замечала мелочи: как человек ставит сумку, как снимает перчатки, как смотрит на окно. – У меня нормально, – сказала я, проходя на кухню. – Просто на улице мокро. – Мокро у нас не на улице, а в душе, когда мы молчим, – отрезала тётя и тут же смягчилась. – Чай будешь

Галина Петровна всегда думала, что у неё жизнь устроена ровно. Не богато, но спокойно. Работа — библиотека при районном доме культуры, коллектив привычный, читатели — свои, с характером, но без неожиданностей. Дом — двушка в панельной девятиэтажке, кухня тесная, зато окна во двор. Муж — Сергей Николаевич, водитель на подменах в небольшой фирме: то везёт товар, то людей, то документы. И главное — Сергей был ласковый. Так говорили все. — Галочка, ты у меня золото, — говорил он, проходя мимо и будто невзначай обнимая её за плечи. — Ты не нервничай, всё будет хорошо. Он говорил это почти всегда: когда она переживала из-за коммуналки, когда у неё болела спина, когда начальница в библиотеке меняла график и снова просила выйти в субботу. Ласковость у Сергея была как халатик домашний: мягкая, привычная, будто обязательная. Он и чай нальёт, и сумку донесёт, и тапочки пододвинет. Правда, кран на кухне капал уже месяц, ручка на балконной двери заедала, а в шкафу на антресолях давно нужно было раз