Дневник без прикрас

Воскресенье. Вечер. Блаженное время. Уроки сделаны, форма поглажена, рюкзак собран. Мы с мужем Сергеем сидим на диване, смотрим фильм, пьем чай с мятой. Идиллия. Наш сын, Антошка (второклассник), спокойно играет в своей комнате в телефоне. — Мам, пап, спокойной ночи, — кричит он в 21:30. — Спокойной ночи, сынок! — отвечаем мы, радуясь, какой у нас самостоятельный ребенок. В 22:00 мы выключаем телевизор и собираемся спать. Завтра рано вставать, работа. И тут... дверь детской открывается. На пороге стоит Антон. В пижаме. Вид виноватый, глаза в пол. В руках он мнет дневник. — Мам... Пап... Я тут вспомнил... У меня внутри все похолодело. Этот тон я знаю. Это тон катастрофы. — Что ты вспомнил, сынок? — спрашиваю я ласково, но с дрожью. — Стихотворение не выучил? Сменку потерял? — Нет... — он шмыгает носом. — Нам Елена Сергеевна (учительница) еще в пятницу сказала... Завтра конкурс поделок. «Зимняя сказка». Обязательно всем принести. Оценка в четверть пойдет. — И что нужно сделать? — спросил

Если вы работали в женском коллективе, вы знаете этот типаж. В каждом офисе есть такая «Святая Великомученица Диеты». У нас это Людочка. Людмила Ивановна, старший менеджер. Женщина монументальная, необъятная, занимающая собой половину прохода и два стула сразу. Но при этом — главный эксперт по здоровому образу жизни. Каждое утро начинается с её лекции. Она входит в кабинет, тяжело дыша (лифт не работает, второй этаж — это Эверест), плюхается в кресло, которое жалобно скрипит, и начинает: — Девочки! Вы опять пьете этот яд? Кофе с сахаром? Это же смерть сосудам! Я вот пью только воду с лимоном и имбирем. Разгоняет метаболизм! Мы с девчонками (нас трое: я, Катя и Аня) переглядываемся и молча прячем печенье. Людочка достает свой контейнер. Там лежит три сиротливых листа салата «Айсберг» и половинка огурца. — Вот мой обед, — гордо заявляет она. — Чистая клетчатка. Я на интервальном голодании. После 14:00 — ни крошки! А вы, Оля, опять котлеты принесли? Жареные? Фу, какой канцероген. Как можн

Февраль в средней полосе России — это время спячки. За окном минус пятнадцать, метель завывает, темнеет рано. Хочется завернуться в плед, пить какао и смотреть сериалы. Но моя свекровь, Тамара Павловна, живет в другом часовом поясе и климатической зоне. У неё в голове уже май. Посевная. У Тамары Павловны нет своей дачи — она её продала три года назад, когда "спина прихватила". Но инстинкт агронома никуда не делся. А так как у нас с Сергеем есть шесть соток (которые мы используем для шашлыков и газона), она решила, что это её плацдарм. — Оленька, — позвонила она в прошлую субботу. — Я еду! Встречайте! Я с подарками! Мы подумали — пироги везет. Открываем дверь. На пороге стоит Тамара Павловна, румяная с мороза. А за ней... грузчик. С тележкой. На тележке стоят ящики. Много ящиков. Деревянные, пластиковые, из-под молока, из-под обуви. И из всех торчат зеленые ростки. — Мама, это что? — спросил Сергей, пятясь назад. — Это жизнь, сынок! — торжественно объявила она. — Это рассада! Перцы «Бог

Все началось в понедельник. Как и все великие катастрофы человечества. Мой муж, Сергей, встал на весы. Весы жалобно скрипнули и показали цифру, от которой у кота Барсика шерсть встала дыбом. — Сто десять! — выдохнул Сергей. — Оля, это конец. Я шар. Я колобок. Меня скоро в двери не пропустят. — Не паникуй, — сказала я, втягивая собственный живот (у меня там тоже не дюймовочка). — Мы садимся на диету. Вместе. Вдвоем веселее. Никакого хлеба, никакого сахара, никакого жареного мяса. Только овощи, грудка на пару и кефир. Сергей посмотрел на меня как на инквизитора. — А пельмени? — Забудь это слово. — А пиво по пятницам? — Заменишь на сельдереевый фреш. Он вздохнул так, будто прощался с жизнью. Но согласился. (Дни страданий) Первые три дня прошли в муках. На ужин я подавала салат из капусты (без масла!) и вареную куриную грудку, сухую, как подошва. Сергей жевал, давился, но ел. — Вкусно, милый? — Очень, — врал он, глядя на холодильник с тоской побитой собаки. — Чувствую, как легкость появляе

Есть такая поговорка: «Дареному коню в зубы не смотрят». Но когда этот конь сдох три года назад и начал разлагаться, смотреть в зубы уже необязательно — запах скажет всё сам за себя. Мои отношения со свекровью, Тамарой Павловной, всегда напоминали холодную войну. Она считала меня недостаточно хорошей партией для её «золотого мальчика» Игореши (моему мужу Сергею 50 лет, он начальник цеха, но для мамы он вечный мальчик). Я же старалась держать нейтралитет: поздравляла с праздниками, звала на ужины и терпела её шпильки по поводу моей стряпни и фигуры. Тамара Павловна — женщина не бедная. Пенсия у неё хорошая, плюс она сдает квартиру, доставшуюся от родителей. Она любит дорогие вещи, золото, меха. На себе не экономит никогда. — Я женщина статусная, — любит повторять она, поправляя очередной перстень. — Мне по рангу положено. В прошлую субботу у меня был юбилей. 45 лет. Дата красивая, ягодная. Я решила не устраивать пышных торжеств дома (надоело стоять у плиты), а пригласить самых близких в

Для меня балкон — это не просто архитектурный выступ, где хранятся лыжи и старые банки. Это мой личный маленький рай. Мы с мужем Сергеем вложили в него душу и немало денег: утеплили, обшили вагонкой, я развела там целый зимний сад с геранью и фиалками. Там стоит мое любимое плетеное кресло, где я пью кофе по утрам, и сушилка для белья. Я обожаю запах свежевыстиранных простыней, которые сохнут на морозце или весеннем ветерке. Никакой кондиционер не даст такого аромата свежести. Но в моем раю завелся змей. Точнее, змея. И жила она ровно этажом выше. Валентина Петровна, женщина лет шестидесяти пяти, была соседкой старой закалки. Из тех, кто считает, что квартира — это её крепость, а всё, что за окном — это общественная помойка, куда можно и нужно сбрасывать всё лишнее. У Валентины Петровны был ритуал. Незыблемый, как смена караула у Мавзолея. Каждое утро, ровно в 8:00, когда я только садилась с чашкой кофе насладиться тишиной, сверху раздавался характерный скрежет открываемой балконной дв

Я всегда считала себя человеком терпеливым. Я люблю детей, у меня самой внук растет. Я понимаю, что дети — это шум, гам и беготня. Но есть границы, за которыми заканчивается детство и начинается родительская вседозволенность. Мы с мужем живем в обычной панельной девятиэтажке. Слышимость у нас, как в картонном домике: чихнешь на кухне — сосед в туалете «будь здоров» скажет. Но мы привыкли. Жили тихо, мирно, пока полгода назад в квартиру над нами не въехали новые жильцы. Семья: мама, папа и трое детей. Мальчишки-погодки, лет 5, 6 и 7. Квартиру они снимали. Сначала все было терпимо. Днем топот, крики — ну ладно, дети играют. Но потом начался ад. У этой семьи был странный режим дня. Днем они спали или их не было. А вот активность начиналась ровно в 23:00. Каждую ночь, когда нормальные люди ложатся спать, наверху открывался филиал олимпийского резерва по прыжкам в длину. БУМ! БА-БАХ! ТЫГЫДЫК-ТЫГЫДЫК! Люстра в моей спальне раскачивалась с амплитудой маятника. С потолка сыпалась штукатурка. К

Наш подъезд всегда считался образцовым. Цветы на подоконниках, консьержка (правда, она спит чаще, чем бдит), все друг друга знают. Но месяц назад началась чертовщина. Мы с соседями часто заказываем доставки. Курьеры оставляют пакеты у двери («бесконтактная доставка»), звонят в домофон и уходят. Мы выходим — забираем. Удобно. И вот — пропал мой заказ из «Золотого Яблока». Дорогой крем. Курьер божится: «Оставил!». Я выхожу через 5 минут — пусто. Потом у соседки с 5-го этажа, Лены, украли пакет с продуктами. Потом у парня с первого — коробку с пиццей. В чате дома паника: «У нас крыса! Кто ворует?». Подозрения падали на курьеров, на бомжей, на школьников. Но я решила провести расследование. Я бухгалтер, я люблю факты. Бомжи к нам не зайдут (домофон, консьерж). Курьеры — разные, не может быть сговор. Значит, кто-то СВОЙ. Кто-то, кто живет рядом и видит, когда приносят. Я купила в магазине приколов специальную краску. Порошок. Он невидимый, но если его коснуться, руки становятся ярко-фиолето

Мы с Игорем прожили вместе семь лет. Со стороны наша семья казалась идеальной картинкой с рекламы майонеза: успешный муж-бизнесмен, жена-красавица (ну, я так думаю), умница-сын, дом полная чаша. Но была в этой чаше одна трещина, которую я старательно замазывала тональным кремом надежды. Квартирный вопрос. Когда мы только поженились, у Игоря был стартап — строительная фирма. Риски огромные, конкуренты злые. — Оленька, — говорил он мне, глядя в глаза своими честными карими глазами. — Давай купим квартиру на маму? Временно. Ты же понимаешь, если я прогорю, кредиторы отберут всё. А у мамы имущество неприкосновенно. Встану на ноги — перепишем. Я верила. Я продала бабушкин дом в деревне (хороший дом, с участком!), добавила свои накопления, и мы купили «трешку» в центре. Оформили на Анну Петровну, мою свекровь. Свекровь тогда плакала от умиления: — Дети мои! Да я только хранитель! Это ваше гнездышко! Живите, радуйтесь! И мы жили. Игорь поднялся, фирма процветала. Купил машину (на маму), постр

Зеркало в прихожей — мой самый честный и самый жестокий враг. В последнее время я старалась пробегать мимо него, едва скользнув взглядом. Но сегодня утром остановилась. Мне сорок пять. Еще недавно, казалось бы, я бегала на каблуках, носила приталенные платья и ловила на себе взгляды мужчин. А теперь? Из зеркала на меня смотрела уставшая женщина. Лицо поплыло, под глазами залегли тени, а любимые джинсы, которые я купила всего год назад, предательски врезались в бока, создавая тот самый ненавистный «спасательный круг». Я попыталась втянуть живот. Задержала дыхание. Застегнула пуговицу. Пуговица жалобно скрипнула и отлетела, звякнув о плитку пола. Это был приговор. Я села на пуфик и заплакала. Тихо, чтобы не разбудить мужа. — Оля? Ты чего? — Сергей вышел из спальни, заспанный, в пижаме. — Я толстая, Сережа. Я старая и толстая. Пуговица отлетела. Муж сел рядом, обнял меня за плечи. — Ну какая ты старая? Ты у меня самая красивая. А пуговица... пришьем. Или новые купим. Джинсы, в смысле. —