МОРОК | Мистика глубин

Футбольная коробка у нас была "дикая" — просто вытоптанный пустырь на берегу реки Сылвы. Вечерами там собирались все пацаны с района. Место хорошее, только если мяч улетал в сторону реки, в заросли ивняка и крапивы, искать его приходилось долго. Там было сыро, пахло тиной и всегда роились комары. В тот вечер мы заигрались до сумерек. Я стоял на воротах. Сашка, наш нападающий, пробил сильно, но криво. Мяч со свистом улетел в самые густые кусты у обрыва. — Леха, твоя очередь! — крикнули пацаны. Я чертыхнулся и полез в крапиву. В кустах уже стояла ночь. Под ногами хлюпала грязь. Я шарил руками в траве, раздвигал ветки. — Где же ты, зараза... Вдруг я услышал шорох. *Шурх-шурх.* Быстрый, дерганый звук. Будто крупная крыса бегает. Я замер. Метрах в трех от меня, в просвете между ветками, горели два огонька. Красные. Тусклые, как угли в затухающем костре. Они находились низко, у самой земли. «Крыса?» — подумал я. Но расстояние между глазами было слишком большим для крысы. С кошку, не меньше

Я ненавижу отмечать дни рождения. Всегда чувствую себя в этот день больной, словно с меня кожу сняли. Муж, Олег, знает это, поэтому мы сидели вдвоем. Вино, суши, тихий вечер. На часах было 23:15. Время моего рождения. Мама всегда звонила в эту минуту. Телефон молчал. Зато в дверь позвонили. — Курьер? — удивился Олег. — Я ничего не заказывал. Может, с работы сюрприз? Он пошел открывать. Вернулся с картонной коробкой, перевязанной грязной бечевкой. Коробка была влажной и пахла... подвалом. Сыростью и землей. — Адреса нет, — сказал муж, вертя её в руках. — Только имя: «Лене». И приписка карандашом: **«Как договаривались»**. У меня внутри всё похолодело. Я ни с кем не договаривалась. Олег разрезал бечевку ножом. Открыл крышку. Внутри, на подушке из сухого, пожелтевшего мха, лежал заяц. Плюшевый заяц. Когда-то он был розовым. Теперь он был серо-бурым, сгнившим наполовину. Один глаз-пуговица болтался на нитке, второй отсутствовал. Из прорехи в боку торчала вата, смешанная с засохшей грязью

Я не спал нормально полгода. Таблетки, алкоголь, медитации — все мимо. Врачи разводили руками: «Нервное истощение». Я превратился в зомби. Мои друзья, Витек и Саня, охотники-любители, решили меня спасать радикально. — Тайга лечит, — сказал Витек. — Отвезем тебя на заимку «Глухая Грива». Там воздух такой, что с ног валит. Выспишься на год вперед. Заимка стояла посреди векового кедрача. До ближайшего жилья — сто километров. Место красивое, но какое-то... неправильное. Тишина там была не звенящая, а ватная. И деревья вокруг дома стояли сухие, с ободранной корой, словно их кто-то когтями чесал. — Медведи метят, — пояснил Саня, заряжая карабин. — Не бойся, в дом не полезут. Первый день прошел в тумане. Вечером затопили печь. Я лежал на нарах, глядя в потолок. Сна не было. Друзья уже храпели, а я слушал ветер. И тут ветер изменился. Сначала это было похоже на гудение трансформатора вдалеке. Низкий, вибрирующий звук на грани инфразвука. *Мр-р-р... Мр-р-р...* Звук нарастал. Он шел не с земли

Макс был помешан на вейпах. У него этих «дудок» было штук десять: мехмоды, поды, дрипки. Вся комната вечно в тумане, пахнет то клубникой, то выпечкой. Я к этому относился спокойно, пока он не принес **Её**. — Зацени, Ден, — сказал он, протягивая мне флакончик из темного стекла. — Называется «Эфир». В магазинах нет, только через закрытые чаты в Телеге продают. Стоит как крыло от самолета. Флакон был без надписей. Жидкость внутри была густая, перламутровая, переливалась, как бензин в луже. Макс залил её в бак. Затянулся. Глаза у него закатились от удовольствия. — О-о-о... — выдохнул он. — Это не вкус. Это... чистое ощущение. Как будто кислородом дышишь впервые в жизни. Он выдохнул облако пара. Оно было плотным, молочно-белым. И оно **не рассеивалось**. Обычно пар висит секунды три и тает. А это облако повисло посреди комнаты, как ватный ком. Макс махнул рукой, разгоняя его. Облако лениво сдвинулось, но форму не потеряло. Оно медленно поплыло к вентиляции, словно обладало собственной во

Озеро «Глубокое» мы нашли по картам. Дикое место, ни души, вода — как зеркало в малахитовой оправе леса. Жара стояла июльская, градусов тридцать. Мой парень, Олег, остался на берегу разжигать мангал, а я с разбегу прыгнула в воду. Вода была блаженством. Прохладная, чистая. Я нырнула поглубже, наслаждаясь тишиной. Открыла глаза под водой — зеленоватый сумрак, лучи солнца пробивают толщу воды, играют на дне. Вдруг что-то схватило меня за щиколотку. Резко. Больно. Я дернулась, думала — коряга или водоросли. Но хватка усилилась. Это была **рука**. Я почувствовала холодные, твердые пальцы, которые сжались на моей ноге капканом. А потом вторая рука схватила меня за другую ногу. Меня потащило вниз. Не грубо, но настойчиво. Словно кто-то огромный и сильный решил, что мне не место на поверхности. Я запаниковала. Воздух кончался. Я брыкалась, била пятками по невидимому противнику. В мутной глубине я увидела бледное лицо... или маску? Оно было безмятежным. Глаза закрыты. Из последних сил я удар

Деньги были нужны позарез. Кредиторы обещали переломать ноги, поэтому объявление НИИ Сомнологии показалось спасением. «Требуются добровольцы. Тестирование препарата "Морфей-9". Оплата высокая». Нас было шестеро. Четыре парня, две девушки. Всех собрали в стерильной белой комнате, напичканной датчиками. Доктор, сухой мужчина с лицом, похожим на череп, обтянутый пергаментом, инструктировал сухо: — Препарат вводит вас в фазу глубокого, контролируемого сна. Ваша задача — запомнить детали. Если увидите **«Смотрителя»** — не вступайте в контакт. Просто наблюдайте. — Какого еще Смотрителя? — нервно хихикнула девушка с пирсингом, Лера. — Это побочный эффект. Проекция подсознания. Фантом. Нам вкололи сыворотку. Мир поплыл. Я открыл глаза. Я стоял в коридоре НИИ. Тот же линолеум, те же лампы. Но что-то изменилось. Свет был... «шумным». Он гудел, как высоковольтная линия. Я огляделся. Рядом стояла Лера и еще один парень, Макс. — Мы спим? — спросил Макс, щупая стену. — Похоже на то, — ответил я. —

Я промышленный водолаз. Работаю на ГЭС, чищу решетки, проверяю опоры. Работа тяжелая, грязная, в воде видимость полметра, на ощупь ползаешь в иле. Но в тот раз заказ был частный. Местный олигарх, помешанный на истории, нанял меня обследовать дно старого Рыбинского водохранилища. В 40-е годы там затопили десятки деревень и старинный монастырь. Он хотел поднять колокол, если тот уцелел. Мы вышли на катере на точку. Эхолот показал структуру на дне: стены, купол. Глубина — 25 метров. Вода холодная, ноябрьская, черная как смола. Я надел сухой костюм, полнолицевую маску, проверил связь. — Пошел, — сказал я в микрофон и шагнул за борт. Свет фонаря пробивал муть метра на два. Вокруг плавал топляк — старые бревна, похожие на утопленников. Чем глубже я уходил, тем тише становилось. Давление сжимало костюм. На дне показались руины. Кирпичная кладка, поросшая ракушечником и тиной. Вот и церковь. Колокольни не было (взорвали перед затоплением), но основной придел стоял. Двери не было. Я вплыл вн

Работа геодезиста — это грязь, комары и точные цифры. Никакой романтики. Тебе скидывают координаты, ты приезжаешь в чистое поле (или лес), ставишь тахеометр, стреляешь лазером и забиваешь арматуру, отмечая границы чьего-то будущего забора. Я в этом деле пятнадцать лет. Я верю в спутники ГЛОНАСС и погрешность в два миллиметра. Этот заказ был «жирным». Богатый клиент купил гектар векового леса под элитную застройку. Место глухое, Карельский перешеек, дороги почти нет. — Мне нужно точно, — сказал заказчик по телефону. — Чтобы ни метра соседского, ни метра моего не пропало. Там деревья старые, не хочу лишнее рубить. Я приехал на точку к обеду. Лес там был... странный. Тяжелый. Ели стояли так плотно, что солнце почти не пробивалось к земле. Мха по колено, и тишина такая, что звон в ушах. Птиц не слышно. Я расставил прибор. Начал снимать точки. Координаты на планшете скакали. Спутники то появлялись, то исчезали, хотя небо было ясным. «Магнитная аномалия», — подумал я. Бывает. Руды, наверно

О наследстве я узнал случайно. Письмо шло до меня три месяца — почта в наших краях работает так, словно голубей до сих пор используют. Дед мой, Захар Трофимович, человеком был нелюдимым, жил бобылем в глухой деревне Погореловка, и с родней не знался лет тридцать. Отца моего он когда-то выгнал из дому с проклятиями, и тему эту в семье не поднимали. И вот — я единственный наследник. Ключи, документы и странная приписка в завещании, заверенная нотариусом: *«Дом передается в полное владение при условии, что наследник обязуется не вскрывать, не ремонтировать и не входить в угловую комнату, оклеенную зелеными обоями. Дверь запечатана. Печать не рвать»*. Я тогда только усмехнулся. У стариков свои причуды. Может, порнуху там прятал или самогонный аппарат. Мне, честно говоря, было плевать. У меня были долги, ипотека и развод за плечами. План был прост: поехать, оценить развалюху, продать за бесценок местным дачникам и закрыть хоть часть кредитов. Я приехал в Погореловку в середине января. Мо

Андрея мы искали три недели. Он ушел за грибами в районе «Черных топей» и пропал. МЧС, волонтеры, ЛизаАлерт — всё без толку. Я уже мысленно его похоронила, заказала службу в церкви. А вчера он вернулся. Пришел сам. Постучал в калитку в два часа ночи. Грязный, заросший, одежда пахнет тиной и прелыми листьями, но живой. И даже не исхудал. — Где ты был?! — я ревела, ощупывая его. — Заблудился, Маш. В зимовье отсиживался, — он улыбнулся. Улыбка была его. Голос его. Но глаза... В них стояла какая-то стоячая, темная вода. Спокойная и равнодушная. Странности начались сразу. Он зашел в дом и не стал разуваться. Прошел в грязных берцах по чистому ковру. — Андрей, ты чего? — удивилась я. Он посмотрел на свои ноги, будто не понимая, что это такое. — А, да. Забыл. Он снял ботинки. Из них вытекла лужа черной, густой жижи. Он пошел в душ. Мылся долго, час наверное. Вода шумела, но я не слышала, чтобы он двигался. Обычно он поет в душе, роняет мыло. А тут — тишина. Когда он вышел, кожа у него была