Жили-были

– Ноги моей больше не будет в этом доме! – громкий, вибрирующий от показной обиды голос эхом отразился от стен прихожей, заставив вздрогнуть дремавшего на обувной полке кота. – Я к вам со всей душой, бросила все свои дела, приехала помочь, а вы… Вы просто неблагодарные люди! Колесики массивного бордового чемодана со скрежетом проехались по светлому ламинату, оставляя едва заметные темные полосы. Женщина преклонных лет, с идеально уложенной прической, зафиксированной щедрой порцией лака, и плотно сжатыми губами, яростно натягивала плащ. Ее невестка, Марина, стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к дверному косяку, и молча наблюдала за этой сценой. В ее руках была чашка свежесваренного кофе, и на лице не читалось ни капли раскаяния или тревоги. Только легкая, почти неуловимая усталость человека, который наконец-то завершил тяжелую, но необходимую работу. Супруг Марины, Павел, растерянно топтался рядом с матерью, пытаясь перехватить ручку чемодана, чтобы хотя бы помочь вынести его в

– Ты ничего не хочешь мне объяснить? – голос прозвучал до странности ровно, хотя внутри все сжалось в тугую, звенящую пружину. Мужчина, стоявший у окна с чашкой остывающего кофе, медленно обернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь в уголках губ затаилась едва заметная, снисходительная полуулыбка. Он нарочито неспешно сделал глоток, поставил чашку на подоконник и только после этого соизволил посмотреть на пустую металлическую шкатулку, которую женщина держала в руках. В этой неприметной коробке из-под старого печенья, спрятанной на самой верхней полке шкафа за стопками постельного белья, еще вчера лежали все их семейные накопления. Плотные пачки купюр, которые они откладывали на черный день, отказывая себе во многих радостях, испарились, оставив после себя лишь легкий запах типографской краски и застарелой пыли. – А что тут объяснять? – он пожал плечами, поправляя воротник идеально выглаженной рубашки. – Деньги должны работать. Лежать мертвым грузом в шкафу – это преступлени

– А ты чем думал? Нет, Валера, ты мне скажи, чем ты думал, когда подписывал договор? Затылком? Или тем местом, на котором сидишь? Марина швырнула на кухонный стол плотный конверт с логотипом банка. Бумага с шелестом проехала по клеенчатой скатерти и ударилась о сахарницу. Валерий, сидевший напротив и вяло ковырявший вилкой остывающие макароны, даже не вздрогнул. Он лишь тяжко вздохнул, всем своим видом показывая, как он устал от непонимания в этом доме, и потянулся за хлебом. – Марин, ну чего ты начинаешь? – голос мужа звучал обиженно и глухо. – Мать просила. Ей тяжело одной на даче, забор покосился, крыша в бане течет. Что я, не мужик? Не могу матери помочь? – Помочь? – Марина задохнулась от возмущения, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Валера, это полмиллиона! Плюс проценты! Ты видел, какая там переплата? Мы машину хотели менять. Мы зубы мне хотели делать! А теперь что? – А зубы подождут, – буркнул Валерий, не поднимая глаз. – А мать ждать не может. У нее давление скачет от рас

– И куда ты столько наваливаешь? Не видишь, что тачка и так полная, колесо сейчас лопнет, – недовольно проворчала пожилая женщина, поправляя косынку на голове и придирчиво осматривая кучу сухой ботвы. – Марина, ну сколько раз тебе повторять: с умом надо работать, а не просто силу тратить. Марина вытерла тыльной стороной ладони пот со лба, оставляя на виске грязную полосу. Солнце пекло немилосердно, хотя был только конец мая. Спина уже начинала привычно ныть – знакомая, тягучая боль, которая сопровождала её каждые выходные на протяжении последних пяти лет. Она молча убрала лишнюю охапку веток из старой, ржавой тачки, стараясь не встречаться взглядом со свекровью. Спорить с Тамарой Павловной было делом неблагодарным и, как показывала практика, совершенно бесполезным. – Я просто хотела побыстрее закончить с малинником, Тамара Павловна, – спокойно отозвалась Марина, берясь за ручки тачки. – Олег обещал сегодня крышу на сарае перекрывать, надо ему помочь, подавать листы. – Олег, Олег... – в

– А это, Мариночка, самый главный сюрприз! – голос двоюродной сестры Ларисы звенел, как хрустальный бокал, перекрывая гул гостей и звон посуды. – Мы с Геной долго думали, что подарить человеку, у которого есть золотые руки и доброе сердце. И решили: подарок должен быть под стать имениннице! Лариса театрально хлопнула в ладоши, и её муж, пыхтя и отдуваясь, внес в банкетный зал огромную коробку. Она была поистине гигантской, обклеенной дорогой переливающейся бумагой цвета шампанского, с пышным бантом на крышке. Гости ахнули. Кто-то с задних рядов даже привстал, чтобы лучше рассмотреть это великолепие. – Ну, Лариска, ну дает! – шепнула мне на ухо моя школьная подруга Оля, сидевшая рядом. – Это ж сколько там добра? Может, бытовая техника? Или сервиз на двенадцать персон? Я лишь смущенно улыбалась, чувствуя, как к щекам приливает жар. Пятидесятилетие – дата серьезная, и мы с мужем Павлом решили отметить его с размахом, арендовали зал в хорошем ресторане, позвали всю родню, даже дальнюю. Но

– Да кому ты нужна? – хохотнул он, откидываясь на спинку кухонного дивана и лениво ковыряя вилкой в тарелке с остывающим рагу. – Посмотри на себя в зеркало. Ты же, Танька, как та старая вешалка в прихожей: вроде и функцию свою выполняешь, а показать гостям стыдно. Татьяна замерла у раковины с намыленной губкой в руке. Вода шумела, смывая остатки жира со сковородки, но этот шум не мог заглушить слова, которые, казалось, висели в воздухе тяжелым, липким туманом. Она медленно выключила кран и обернулась. Игорь, её муж, с которым они прожили двадцать три года, даже не смотрел на нее. Его внимание уже переключилось на экран смартфона, где мелькали какие-то видеоролики с автомобилями. – Что ты сказал? – переспросила она тихо. Игорь, не отрываясь от экрана, махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Ай, не начинай. Я правду говорю. Ты себя запустила, Тань. Вон, Ленка у Сереги – фитнес, бассейн, выглядит конфеткой. А ты? С работы приползешь, халат нацепишь и к плите. Скучная ты стала, пре

– А вы почему в трусах до сих пор? Обед уж скоро, а они валяются! – Громкий, требовательный голос разорвал тишину спальни, заставив Марину подпрыгнуть на кровати и судорожно натянуть одеяло до самого подбородка. В дверном проеме стояла Тамара Петровна. В одной руке у нее была тяжелая сумка, из которой торчал пучок укропа, а в другой – связка ключей, звякнувшая, когда она по-хозяйски опустила их на комод. Олег, муж Марины, сонно заморгал, пытаясь понять, снится ему это или кошмар стал явью. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину десятого утра воскресенья. Единственного дня, когда они могли позволить себе выспаться после изматывающей рабочей недели. – Мама? – хрипло выдавил Олег, протирая глаза. – Ты как здесь? – Как-как, автобусом, потом пешком, – фыркнула свекровь, проходя в комнату и не обращая ни малейшего внимания на то, что невестка пытается прикрыться. – Я вам холодцу привезла. И пирогов с капустой. Знала ведь, что Марина опять ничего не готовила, небось, бутербродами с

– Опять пересушила. Ну сколько можно говорить, Галя? Котлеты должны быть сочными, а это… подошва какая-то. Мужчина брезгливо отодвинул тарелку, словно на ней лежало что-то несъедобное, и тяжело вздохнул. Галина, стоявшая у раковины с полотенцем в руках, замерла. Внутри у нее все сжалось, как сжимается пружина, которую крутят годами, не давая распрямиться. Она медленно повернулась, глядя на мужа. Виктор сидел, недовольно постукивая вилкой по столу, его лицо выражало смесь мученичества и раздражения. – Витя, это свинина с говядиной, я добавила кабачок для мягкости, как ты любишь, – тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я час у плиты стояла после работы. – Вот именно, час! – всплеснул руками Виктор. – Час переводить продукты. Лучше бы просто кусок мяса отварила, и то пользы больше. У матери, помню, котлеты во рту таяли, сок брызгал, а тут жуешь, как картон. Хлеба, небось, опять набухала? Он подцепил вилкой край котлеты, разломил ее, демонстрируя «сухую» структуру, и демо

– Ну мам, ты же понимаешь, сейчас такой период сложный, на работе сокращения, премию урезали, а Светке сапоги зимние нужны, у неё старые совсем развалились, – голос в трубке звучал жалобно, с теми самыми нотками, которые всегда заставляли сердце Антонины Павловны сжиматься. – Я в следующем месяце обязательно сам внесу платеж, честное слово. Но сейчас… Если банк начнет звонить, это же пятно на кредитной истории, потом вообще ничего не дадут. Выручи, а? Антонина Павловна тяжело вздохнула, перекладывая тяжелую сумку с продуктами из одной руки в другую. Она стояла на остановке, пронизывающий ноябрьский ветер забирался под старенькое пальто, но холод беспокоил её сейчас меньше всего. – Андрюша, так ты и в прошлом месяце говорил, что это в последний раз, – тихо сказала она, стараясь, чтобы стоящие рядом люди не слышали. – У меня ведь тоже не печатный станок. Я пенсию получила, плюс за дежурства в больнице доплата пришла, но мне самой нужно зубы делать, я же тебе рассказывала. – Мам, ну зубы

– Ты же понимаешь, что это не просто посиделки? Это нужные люди, Марина. Нужные! От них зависит мой контракт, а значит, и твоя шуба, и отпуск, и ремонт в ванной, о котором ты полгода ноешь. Так что давай, соберись. Ну подумаешь, температура. Выпей аспирин, накрась губы и улыбайся. Через час будем. В трубке раздались короткие гудки. Марина медленно опустила руку с телефоном на одеяло, чувствуя, как этот простой жест отзывается ломотой во всем теле. Она лежала в темноте спальни, свернувшись калачиком под двумя одеялами, но ее все равно бил озноб. На тумбочке тускло светился электронный градусник, безжалостно показывающий цифры: 39,4. Грипп свалил ее внезапно, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Еще утром она чувствовала легкое першение в горле, а к обеду уже едва добралась с работы домой, мечтая только об одном – упасть и не двигаться. Она успела отправить сообщение мужу: «Витя, я заболела, очень плохо, легла спать. Ужин не приготовлю, закажи себе что-нибудь или поешь пельмени». И во