Истории с Анной К.

– А вот здесь мы поставим беседку, – уверенно заявила женщина в ярком цветочном платье, широко обводя рукой пространство перед кустами смородины. – И мангал кирпичный обязательно нужен, а то этот ваш, железный, совсем вид портит. Дима, ты слышишь? Надо будет заняться на следующих выходных. Елена стояла на крыльце собственного дома и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Она сжимала в руках полотенце так сильно, что костяшки пальцев побелели. По ее участку, словно по захваченной территории, хозяйским шагом расхаживала золовка Светлана, а чуть поодаль, критически осматривая грядки с клубникой, шествовала Тамара Ивановна, свекровь. – Лен, ну чего ты молчишь? – Светлана обернулась, поправляя прическу. – Я говорю, смородину эту надо выкорчевать. Она старая, ягод мало, только место занимает. Мы с мамой решили, что тут идеальное место для зоны отдыха. Сделаем настил, качели поставим... Елена медленно выдохнула, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. – Смородину сажал мой от

– А котлеты, между прочим, сухие, – произнес он, брезгливо ковыряя вилкой в тарелке. – В горле застревают. Ты фарш опять в магазине брала? Елена замерла с чайником в руке. Пар поднимался к потолку, растворяясь в тусклом свете кухонной люстры. Весь день она провела на ногах: сначала планерка, потом сложный отчет, который нужно было сдать еще вчера, затем марш-бросок по продуктовому магазину с тяжелыми пакетами наперевес. Она пришла домой на час позже обычного, но вместо отдыха сразу встала к плите, потому что Сергей не признавал разогретую вчерашнюю еду. Ему нужно было свежее. – Фарш домашний, Сережа, – тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я в воскресенье крутила, замораживала. Ты же сам видел. – Значит, передержала на сковородке. Или хлеба пожалела. Жесткие, как подошва. Сергей отодвинул тарелку демонстративным жестом, словно ему подали не ужин, а личное оскорбление. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди – поза, которую Елена выучила наизусть за семь ле

– Ну и зачем ты повесила эту серую тряпку? В комнате сразу стало темно, как в склепе. Разве так встречают весну? Галина Петровна стояла посреди гостиной, уперев руки в бока, и с нескрываемым осуждением разглядывала новые шторы. Плотный лен благородного графитового оттенка, который Елена выбирала три недели, объездив половину текстильных салонов города, был назван «тряпкой» безапелляционно и твердо. Елена, стоявшая на стремянке и поправляющая карниз, глубоко вздохнула, считая про себя до десяти. Это была ее любимая техника успокоения, которая, впрочем, с каждым визитом свекрови работала все хуже. – Галина Петровна, это блэкаут, – спокойно ответила Елена, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Мы с Игорем любим спать в темноте, а фонарь с улицы светит прямо в глаза. К тому же, серый сейчас в моде, это скандинавский стиль. – Скандинавский... – передразнила свекровь, проходя к дивану и проводя пальцем по полке, проверяя наличие пыли. – У них там солнца нет, вот они и привыкли в потемках жить.

– Почему мой ключ не подходит? Я битый час пытаюсь его вставить, а он не лезет! Вы что там, изнутри закрылись и спите средь бела дня? – визгливый женский голос в телефонной трубке перекрывал даже шум улицы, по которой шла Елена. Лена остановилась, переложила пакет с продуктами в другую руку и глубоко вздохнула. Морозный воздух приятно холодил щеки, но внутри все начинало закипать. Она ждала этого звонка. Знала, что он раздастся сегодня, может быть, завтра, но неизбежно раздастся. – Мы не спим, Галина Петровна, – спокойно ответила Елена, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мы на работе. А ключ не подходит, потому что он от старого замка. На том конце провода повисла тяжелая, звенящая тишина. Казалось, свекровь даже дышать перестала от возмущения. Елена представляла, как Галина Петровна стоит сейчас перед их железной дверью в своем добротном драповом пальто, сдвинув на затылок пуховый платок, и ее лицо медленно покрывается красными пятнами гнева. – В каком смысле – от старого? – након

– Не узнала, что ли? Богатым буду. Ну, здравствуй, Лена. Елена застыла, держась за ручку двери так крепко, что побелели костяшки пальцев. На лестничной площадке, опираясь плечом о косяк, стоял мужчина. В полумраке подъезда, где вечно мигала одна–единственная лампочка, его лицо казалось странно знакомым и одновременно чужим. Осунувшееся, с глубокими морщинами у рта, с седой щетиной, которую явно не брили дня три. На нем была кожаная куртка, видавшая лучшие времена еще в начале нулевых, и джинсы, протертые на коленях не ради моды, а от старости. Это был Игорь. Бывший муж. Человек, который исчез из ее жизни двадцать лет назад, оставив на кухонном столе записку и комплект ключей. – Игорь? – голос Елены дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Ты какими судьбами? – Да вот, мимо проходил, дай, думаю, зайду, проведаю бывшую семью. Имею право, между прочим. Он сделал шаг вперед, явно намереваясь войти, но Елена не сдвинулась с места, перекрывая проход. В квартире за ее спиной тихо работал

– Простите, что беспокою в такой час, но мне, кажется, больше не к кому обратиться. Это Юля… жена Игоря. Мы виделись мельком пару лет назад, когда он вещи забирал. Голос в трубке дрожал, срываясь на визгливые нотки, в которых отчетливо слышалась подступающая истерика. Марина, державшая в одной руке чашку с горячим травяным чаем, а в другой – пульт от телевизора, замерла. Она меньше всего ожидала услышать этот голос в свой законный выходной, да еще и поздним вечером, когда за окном барабанил унылый осенний дождь, а в квартире было так уютно и тепло. С момента развода с Игорем прошло уже три года. Три замечательных, спокойных года, за которые Марина успела выплатить тот кредит, который он на нее повесил, сделать ремонт в прихожей и наконец-то начать жить для себя. Игоря она вспоминала редко, как вспоминают перенесенную в детстве ветрянку – неприятно, чесалось, но иммунитет выработался пожизненный. – Я помню тебя, Юля, – спокойно ответила Марина, ставя чашку на журнальный столик. Она не

– Ну вот, опять дует, сил моих больше нет с этими окнами мучиться, того и гляди воспаление какое схвачу, – Галина Петровна демонстративно плотнее закуталась в старую, выцветшую шаль и с тоской посмотрела на облупившуюся раму. – А ведь зима близко, Олег. Как мать зимовать будет, никому, похоже, не интересно. Олег виновато отвел взгляд, помешивая ложечкой давно остывший чай. Марина, сидевшая напротив мужа, едва заметно вздохнула. Этот спектакль она наблюдала уже третий месяц подряд, с тех пор как начала приходить осень и первые холодные ветра напомнили о несовершенстве старой «сталинки», в которой обитала свекровь. Квартира была просторная, с высокими потолками и лепниной, но ремонт в ней не делался, кажется, со времен постройки дома. – Мам, ну мы же предлагали тебе поменять окна еще летом, – мягко напомнил Олег. – Ты сама сказала, что пыль и грязь разводить не хочешь. – Летом я на даче была, мне свежий воздух нужен, а не ваши эти пластиковые коробки, – парировала свекровь, поджав губы.

– А горячее скоро будет? Гости уже заждались, – голос свекрови, Галины Петровны, прозвучал над самым ухом, заставив Марину вздрогнуть и едва не выронить тяжелый противень. Женщина выпрямилась, чувствуя, как предательски ноет поясница. На часах было начало шестого вечера. С самого утра она не присела ни на минуту: нарезала, варила, парила, запекала. Кухня, обычно уютная и просторная, сейчас напоминала поле битвы, где в роли проигравшего генерала выступала хозяйка квартиры. В воздухе висел тяжелый запах жареного лука, майонеза и специй. На столешнице громоздились горы грязной посуды, которую просто некуда было убрать – посудомоечная машина уже работала на пределе своих возможностей, гудя, как взлетающий истребитель. Марина посмотрела на свекровь. Галина Петровна выглядела безупречно: укладка волосок к волоску, новое платье глубокого синего цвета, нитка жемчуга на шее. Она стояла в дверном проеме, держа в руках бокал с вином, и всем своим видом излучала праздничное настроение. Празднично

– Ну ма, ну какие могут быть санатории? Это же внуки! Твоя, между прочим, кровь, продолжение рода, – голос в трубке звучал не просто требовательно, а с теми самыми нотками праведного негодования, которые дети виртуозно умеют включать, даже когда им уже за тридцать и у них самих растет борода. – Мы уже все распланировали. Полина на работу выходит из декрета, мне командировки светят. Куда мы их денем? В камеру хранения сдадим? Елена Валентиновна отвела трубку от уха, словно оттуда могло выпрыгнуть что-то кусачее, и тяжело вздохнула, глядя на свое отражение в зеркале прихожей. Седые пряди были аккуратно уложены, в глазах еще светилась та искорка, которую так хотел погасить этот телефонный разговор. Ей только исполнилось шестьдесят два. Не дряхлая старуха, но и не ломовая лошадь, какой ее, кажется, представляли родственники. – Сережа, – начала она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело, как чайник на плите, – я не отказываюсь видеть внуков. Я их люблю. Но сидеть с ними безвыл

– Ну ты же не выгонишь человека на улицу в такой ливень? У нее трубы прорвало, квартиру залило, там сейчас жить невозможно, свет отключили, паркет вздулся. Лариса позвонила, плачет, идти некуда. Родители в деревне, подруги все разъехались... Ира, ну мы же люди. Это всего на пару дней, пока сантехники все не устранят. Сергей стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу и виновато заглядывая жене в глаза. Рядом с ним, картинно прижимая к груди мокрого йоркширского терьера, стояла Лариса – его бывшая жена. Вид у нее был не столько несчастный, сколько оценивающий. Она уже успела пробежаться глазами по новым обоям в коридоре, задержала взгляд на дорогой обувнице и теперь смотрела на Ирину с легким вызовом, замаскированным под смирение. Чемодан у ее ног был огромным. С таким едут не на пару дней к друзьям переждать потоп, а в эмиграцию. Ирина медленно выдохнула, чувствуя, как внутри натягивается струна. Она помнила Ларису. Та самая «роковая любовь», которая бросила Сергея пять лет назад рад