Мастерская рассказов

Восьмое января. Пять утра. Москва ещё спала. Лиза стояла у окна и смотрела на ёлку. Огромную, до потолка, украшенную золотыми шарами и гирляндами. Иголки уже осыпались — ковром лежали на паркете. За спиной — спящий Дима. Её муж. Пока ещё муж. Сегодня она ему скажет. *** Они познакомились семь лет назад. Новогодний корпоратив, дурацкие конкурсы, она — в блестящем платье, он — в костюме, который явно был велик. Смешной, неловкий, с добрыми глазами. «Потанцуем?» — спросил он тогда. Она засмеялась — он танцевал ужасно. Но почему-то — согласилась. Семь лет. Свадьба, ипотека, ремонт. Планы, мечты, ссоры из-за ерунды. Два выкидыша. Терапия. Молчание. Где-то в процессе они потерялись. *** — Не спишь? Дима сел на кровати. Волосы торчат, глаза ещё сонные. — Нет, — Лиза не обернулась. — Не могу. Он помолчал. — Ёлку надо выбросить. Осыпалась вся. — Да. Тишина. Та самая, которая заполняет их дом уже год. Тишина вместо слов. — Лиз... — Нам надо поговорить. Он замер. Она поч

Людмила Фёдоровна сидела в кресле у окна — том самом, где просидела последние двадцать лет. Восемьдесят девять — возраст, когда мир сужается до размеров комнаты, а время измеряется не часами, а вдохами. Катя вошла тихо, как всегда. Сняла пальто, повесила на крючок. — Бабуль, я принесла... — Сядь. Голос — сухой, как осенние листья. Но твёрдый. Людмила протянула руку к комоду. Там, среди флаконов с лекарствами и старых фотографий, стояла шкатулка. Деревянная, тёмного лака, с инкрустацией — перламутровые цветы, потускневшие от времени. — Возьми. Катя подошла. Взяла шкатулку. Тяжёлая — или так казалось? — Это... — Прабабкина. Анны Петровны. Помнишь, я рассказывала? Катя помнила. Смутно. Анна Петровна умерла задолго до её рождения. Фотографии — несколько штук, чёрно-белые, выцветшие. Женщина с тёмными глазами и тонкими губами, которые не улыбались. — Что с ней делать? Людмила помолчала. Потом: — Не открывай при мне. — Почему? Молчание. Людмила смотрела в окно — на декаб

Мешок был серым от пыли и времени. Брезентовый, с латунными кольцами, почти истлевший по швам. Рабочие нашли его под завалом — когда разбирали старый фундамент вокзала в Орле, готовя площадку под новую платформу. — Тяжёлый, зараза, — сказал бригадир, переворачивая находку. — Кирпичи, что ли? Не кирпичи. Бумага. Сотни бумажных треугольников, слежавшихся в плотную массу. Некоторые рассыпались в руках, другие — держались. Выцветшие чернила, военные печати, адреса, которых давно не существовало. Полевая почта. Август сорок третьего. Мешок передали в архив. Оттуда — по цепочке — к ней. *** Дарья Михайловна Громова сняла очки, протёрла стёкла и снова надела. Привычка. Когда нужно сосредоточиться. Она работала в Госархиве пятый год. Сейчас — в отделе личных документов. Работа с письмами времён войны была не её профилем, но руководство попросило: «Ты же увлекаешься генеалогией, Даш. Посмотри, вдруг найдёшь потомков». Перед ней лежало сто сорок семь писем. Сто сорок семь голосо

рассказ, добрые истории, кошки, соседи, объединение, память Барсик жил в подъезде. Не на улице — именно в подъезде. Между первым и вторым этажом, на широком подоконнике у батареи. Там ему поставили коробку с одеялом. Кто поставил — никто уже не помнил. Рыжий, толстый, с белым пятном на груди. Возраст — неизвестен. Кто-то говорил — лет двенадцать. Кто-то — что видел его ещё в нулевых. Никто не знал точно. Зато все знали: Барсик — свой. *** Мария Степановна из первой квартиры просыпалась в шесть. Ставила чайник. Доставала из холодильника варёную куриную грудку. Резала мелко. В шесть пятнадцать — скрёбся он. Она открывала дверь. Барсик входил. Степенно, не торопясь. Садился у миски. Ждал. — Доброе утро, котик, — говорила Мария Степановна. — Как спалось? Барсик отвечал взглядом. Ел. Не жадно — аккуратно. После завтрака — запрыгивал на её колени. Она гладила его, пила чай, смотрела в окно. В семь тридцать — он уходил. — До вечера, — напутствовала она его, уверенная, что

рассказ, исторические, блокада, ленинград, кошки, история, находка Старая квартира на Васильевском острове пахла пылью, остывшим кофе и временем. Высокие потолки с трещинами в лепнине казались небом, затянутым тучами. Алина стояла посреди пустой гостиной, сжимая в руках ключ — тяжелый, латунный, будто отлитый из самого прошлого. — Ты уверена, что хочешь её продать? — Игорь заглянул в комнату, стряхивая с джинсов известку. — Место золотое, но ремонт... тут полвека ничего не трогали. Алина не ответила. Она подошла к высокому дубовому шкафу, который, казалось, врос в стену. Здесь жила её прабабушка Вера. Сначала — маленькой девочкой, потом — невестой, потом — седой старушкой, которая всегда оставляла на подоконнике блюдечко с молоком. Даже когда кота в доме уже не было. — Не продать, — тихо сказала Алина. — Понять. Она потянула за дверцу шкафа. Та заскрипела, как будто жалуясь на беспокойство. Внутри, на самой верхней полке, под стопкой газет сорок пятого года, лежала жестя

рассказ, добрые истории, хомяк, школа, дружба, взросление Лена была невидимкой. Не в буквальном смысле — её видели. Просто — не замечали. Третий «Б» был дружным классом. Все со всеми. Кроме Лены. Она пришла в сентябре — новенькая, из другого города. Тихая, застенчивая, с косичками и очками. Первую неделю к ней подходили — любопытствовали. Потом — забыли. Лена сидела за последней партой. Одна. *** В классе жил хомяк. Пушистик. Рыжий, толстенький, с белым пятнышком на носу. Жил в большой клетке у окна. Все его любили. Все хотели его покормить, погладить, подержать. Но — мимоходом. На перемене — подбежать, сунуть семечку, убежать играть. Пушистик привык. Он был популярным — как Катя Соколова. Все знали, все любили, но никто не замечал по-настоящему. *** Лена заметила. На первой же неделе — поняла: на переменах все бегут во двор, а хомяк — один. Она осталась. — Привет, — сказала она клетке. Пушистик посмотрел на неё. Чёрными бусинками глаз. — Я — Лена. Тоже новенькая.

рассказ, добрые истории, кошки, спасение, дети, герой Полосатик не любил детей. Ирина знала это ещё до беременности. Когда в гости приходили подруги с малышами — кот прятался под диван и не выходил до их ухода. Шипел, если ребёнок подходил близко. Однажды — поцарапал двухлетнюю племянницу Сергея. — Может, отдадим? — спрашивал Сергей, когда Ирина была на седьмом месяце. — Когда Дима родится... Вдруг он на него нападёт? — Полосатик с нами пять лет, — отвечала Ирина. — Подождём. Посмотрим. Она надеялась, что кот привыкнет. *** Дима родился в апреле. Три килограмма двести грамм. Здоровый, крикливый. Ирина провела в роддоме четыре дня. Когда вернулись домой — Полосатик сидел у двери. Ирина замерла. Кот смотрел на кулёк в её руках. Не шипел. Не убегал. Просто — смотрел. — Это Дима, — сказала Ирина осторожно. — Наш сын. Полосатик поднялся. Подошёл. Обнюхал одеяло. И — потёрся о ногу Ирины. — Ты смотри, — удивился Сергей. — Принял. *** В первую ночь Полосатик спал у крова

рассказ, добрые истории, собаки, спасение, верность, одиночество Чёрный пришёл ровно в десять. Геннадий Фёдорович знал — можно часы сверять. Четыре года — как по расписанию. Стукнут лапы о железную дверь сторожки, и вот он — чёрный как смоль, только одна передняя лапа белая, словно в краску макнул. — Привет, бродяга, — сказал Геннадий, доставая из кармана куртки сосиску. Чёрный не подходил близко. Никогда. За четыре года — ни разу не дал себя погладить. Брал еду с земли — аккуратно, не хватая — и отходил. Ел в стороне, поглядывая. Осторожный. Битый жизнью. Геннадий его понимал. *** Завод стоял на окраине города. Когда-то — химический, теперь — склады. Охранять особо нечего: ржавые трубы, пустые цеха, крысы. Но работа есть работа. Двенадцать тысяч в месяц, сутки через трое. Для одинокого мужика пятидесяти восьми лет — нормально. Одинокого. Слово царапало. Раньше Геннадий его не замечал. Раньше была Нина. Тридцать два года вместе. Щи на плите, телевизор по вечерам, её го

рассказ, добрые истории, собаки, верность, потеря, второй шанс, животные Поводок висел на гвозде у двери. Три года. Лидия Николаевна проснулась в шесть — как всегда. Рядом никого. Как всегда. Вмятина на подушке Вани давно разгладилась, но она всё равно клала её на место. Каждое утро. Зачем — сама не знала. Квартира молчала. Тикали часы на кухне — единственный звук. Раньше это тиканье терялось в голосах, в смехе, в шуме чайника. Теперь било по вискам. Тысяча дней тишины. Она не считала — само посчиталось. *** Октябрь выдался тёплым. Листья падали лениво, будто не спешили умирать. Лидия надела пальто — серое, шерстяное, ещё мамино — и вышла. Парк встретил её пустотой. Девять утра, будний день. Мамы с колясками ещё не пришли. Пенсионеры с палками тоже. Только птицы да белки. И скамейка. Их скамейка. Третья от входа, под старой липой. Ваня сам её выбрал — сорок лет назад, когда они только переехали в этот район. «Смотри, Лида, — сказал он тогда. — С неё видно и пруд, и алле