Мама на паузе

Дверь хлопнула – Олег увёз девчонок в школу. Тошка канючил в коридоре, что его не взяли с собой, а потом переключился на кота, пытаясь поймать его за хвост. Кот огрызнулся и запрыгнул на подоконник, подобрав свой пушистый хвост. В этой утренней суете зазвонил телефон. Лена. Мы с ней познакомились в роддоме. Лежали в соседних палатах и родили в один день – она Дашу, я Тошку. Сначала просто переписывались в чате для мам, потом стали созваниваться, потом стали близкими подругами. Из тех, кому звонишь не чтобы пожаловаться, а чтобы поболтать. Но в тот день голос у неё был другой. Ровный и тихий. Так говорят, когда уже отплакали. – Ян, можешь говорить? Тошка залез на стул и тянулся к сахарнице. Я переставила её в шкаф. – Могу. Что случилось? И она рассказала. *** Началось всё примерно месяц назад. Мише, старшему, шесть. Ходит в подготовительную группу. Даше два – сидит с няней пять дней в неделю. Лена на работе. Каждый день с восьми до шести. Менеджер по продажам. Полгода назад вернулась из

Я не знаю, когда она поселилась в моей голове. Эта женщина. Идеальная мать, у которой нет имени и нет лица, но есть мнение по любому поводу. Она считает, что кричать на детей нельзя. Что ужин должен быть горячим. Что на собрание нужно приходить вовремя, в чистом, с блокнотом. Что «мне тяжело» — это не аргумент, а слабость. Что если у тебя трое детей и муж, и крыша, и еда в холодильнике, то жаловаться — стыдно. Кто-то живёт хуже. Кто-то справляется. Почему ты не можешь? Я живу с ней уже лет пятнадцать. С тех пор, как родилась Алиса и я впервые подумала: нормальные мамы так не делают. Не помню, что именно я сделала. Может, плакала от усталости. Может, положила дочку в кроватку и вышла в коридор, потому что не могла больше слушать плач. Не помню. Но помню эту мысль. Она была первой. А потом их стало много. Нормальные мамы не раздражаются. Нормальные мамы не мечтают побыть одни. Нормальные мамы не сидят в телефоне, пока ребёнок играет. Нормальные мамы не кормят детей макаронами три дня под

Гости пришли шумные, с двумя детьми-дошкольниками. Пока Дима хлопал друзей по плечу и разливал напитки, я ставила на стол закуски. Малышня сразу побежала в гостиную, и через пять минут на полу уже валялись игрушки, а на диване красовались отпечатки крошек. – У вас всегда такой чисто, просто зависть, – вздохнула Лиза, жена его друга, оглядывая комнату. – Я вот с двумя не успеваю. Дима горделиво улыбнулся, обняв меня за плечи. Жест был показной, тяжёлый. – Ну, Аня у нас по дому мастер. У неё талант. Ты же дома сидишь, вот и успеваешь всё вылизать, – сказал он тоном, в котором смешались похвала и снисхождение. Фраза «ты же дома сидишь» прозвучала при всех. Как констатация факта. Как ключ, которым он открывал дверь к моему бесплатному труду. Восемь лет. Две тысячи девятьсот двадцать дней, примерно. И в большинстве из них – эти два часа уборки, которые он не считал работой. – Я не «сижу дома», Дима, – тихо, но чётко сказала я, отстраняясь от его руки. – Я работаю. Полный день. А уборка –

Стою в душе. Вода горячая, почти обжигает. Лицо мокрое, но не от воды. Я реву. Тихо, в кулак, под шум лейки. Профессионально. С опытом. Потому что за три года материнства в формате «трое детей и один муж» я выработала целую систему. Если хочешь поплакать и чтобы никто не узнал – включай воду погорячее и прижимай ладонь ко рту. Работает. Тошка не услышит. Алина не прибежит. Олег не постучит в дверь с выражением лица «я хочу помочь, но не знаю как, поэтому просто стою тут». Хотя нет. Олег точно постучит. Но до этого ещё минут пять. А пять минут – это много. Это целая жизнь, если ты мама. А начиналось всё неплохо. Ну, по моим стандартам «неплохо» – это когда никто не плачет до восьми утра. Тошка проснулся в шесть. Не потому что выспался – потому что так решил. Я сварила кашу. Он размазал её по столу, по лицу и по коту, который ещё и виноват, что пробегал мимо. Потом Алина вышла из комнаты с видом королевы, которую предали. – Мам, я не могу найти форму. – Она в шкафу. – Нет там. – Алина,

Меня назвали яжматерью. На полном серьёзе, с интонацией обвинительного приговора. Две женщины на детской площадке, полушёпотом, но так, чтобы я точно услышала. И я почему-то не обиделась. Нет, вру. Сначала обиделась. Секунды на три. А потом подумала: подождите. Если яжмать – это та, которая разрешает своим детям жить, то, может, это и правда комплимент? Но давайте по порядку. Потому что этот день на площадке стоит того, чтобы его рассказать. Выходной. Четыре часа дня. Начало апреля, и солнце уже по-настоящему тёплое – градусов двенадцать, пахнет мокрой землёй и чем-то свежим, чему нет названия. Тем самым, от чего хочется вдохнуть поглубже и не выдыхать. Я собрала всех троих и вышла на площадку недалеко от дома. Алиса шла рядом, уткнувшись в телефон. Алина неслась впереди. Тошка сидел в коляске и тянулся к каждому встречному голубю. На площадке уже были мамы. Три скамейки, пять женщин, десять пар глаз. Я это давно про себя называю «материнский суд присяжных». Все сидят в ряд, все смотря

– Я блинчиков напекла. И котлет наготовила. На неделю хватит. Мама стоит в дверях с сумками. Две огромные клетчатые сумки, как у челноков в девяностых. Я точно знаю, что там: контейнеры с едой, подписанные маминым почерком. «Котлеты — разогреть 2 мин.» «Блины — со сметаной вкуснее». Я смотрю на неё и не могу понять, что чувствую. Мама приезжает каждую неделю. Иногда на несколько дней. Час на автобусе. Потом двадцать минут пешком от остановки. В семьдесят два года. С сумками. – Мам, ну зачем ты опять столько тащила? – А как же? Вам же надо. Нам надо. Это её любимая фраза. Вам надо поесть нормально. Вам надо отдохнуть. Вам надо, чтобы кто-то с Тошкой посидел. И она сидит. Пока я работаю — она катает с ним машинки. Пока я сплю — она гуляет с ним во дворе. Пока я в душе — она читает ему книжку. Тошка её обожает. – Баба Лала! — орёт он, когда она появляется. И несётся к ней со всех ног. Мама подхватывает его, хотя ей тяжело. Я вижу, как она морщится. Но Тошке этого видеть не нужно, поэтому

Выхожу из кухни, попивая остывший кофе, и смотрю на поле битвы. Нет, не на Бородино. На наш коридор. На полу лежит рюкзак Алисы, сверху – кофта Алины, рядом – три Тошкиных машинки. А рядом стоят сапоги Олега. А под ними – лужа. От снега. Он не отряхнул, снял и поставил мимо коврика. И знаете, что самое смешное (нет, не смешное, грустное)? Я даже не злюсь уже. Я просто считаю. Это пятый раз за сегодня, что я что-то поднимаю. Утром – носки Олега у кровати. Потом – фломастеры Алины на диване. Потом – тарелка Алисы в раковине (не в посудомойке, о нет, это слишком сложный квест). Потом игрушки Тошки. И вот – лужа. Я мама в декрете. Я работаю удалённо, пока Тошка спит или глядит мультики. Иногда к нам приезжает моя мама, и тогда времени на работу побольше. И у меня в голове все время крутится эта мантра моего Олега: «Ты же дома!». Она звучит не как констатация факта, а как оправдание всего. Всего этого беспорядка, который ко мне прилипает, как репейник. «Ты же дома, у тебя времени полно». Де

Вы когда-нибудь замечали, что все советы по тайм-менеджменту написаны людьми без детей? Или с детьми, которые живут в параллельной вселенной, где двухлетки спят по расписанию, девятилетки не забывают про проекты до последнего вечера, а подростки добровольно убирают в своей комнате. Я заметила. После пятой попытки внедрить в свою жизнь очередную «систему продуктивности». В понедельник Наташа скинула мне статью. «Тайм-менеджмент для занятых женщин: пять простых техник, которые изменят вашу жизнь». Наташа – моя подруга без детей. Она работает в офисе, ходит на йогу по вторникам и искренне не понимает, почему я не могу «просто организоваться». Я открыла статью в девять вечера, когда Тошка уснул. Алина делала уроки. Алиса сидела в своей комнате. Олег смотрел что-то про рыбалку. Тишина. Почти. «Техника помидора», – прочитала я. – «Поставьте таймер на двадцать пять минут и сосредоточьтесь на одной задаче. Потом пять минут отдыха. И снова». Звучало разумно. Двадцать пять минут – это же совсем

Привет, уставшая мама. Да, это тебе. Той, которая читает это одной рукой, потому что вторая придерживает ребёнка. Или той, которая дождалась тишины и теперь не знает, что с ней делать. Или той, которая в туалете, потому что это единственное место, где можно закрыть дверь. Я не знаю, как тебя зовут. Но я знаю, что ты устала. И я тоже. Олег на днях сказал: «Иди куда-нибудь. Посиди. Я справлюсь». Я стояла посреди коридора и не могла вспомнить, куда шла. В руке — носок. Один. Зачем он мне был нужен — понятия не имею. – Куда? – спросила я. – Куда хочешь. В комнату. В машину. На луну. Тошка висел у него на ноге. Алина что-то строила из подушек в гостиной. Алиса смотрела на меня с таким выражением, будто прикидывала, сколько мне осталось до полного отключения. – Час, – сказал Олег. – Минимум. Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд без «мааааам». Я не помнила, когда такое было в последний раз. Пришла в спальню. Закрыла дверь. Легла. И поняла, что не могу расслабиться. Тело как пружи

Два года. 730 ночей. Ни одной — целиком. Я не преувеличиваю. Не округляю для драматизма. Тошке сейчас два года с небольшим. За это время я ни разу не проспала больше четырёх часов подряд. Обычно — два. Иногда — полтора. Когда я говорю это вслух, люди смотрят с таким лицом, будто я сообщила, что живу без кислорода. "Как ты вообще функционируешь?" А я не знаю. Честно. Тело как-то само научилось. Или разучилось понимать разницу между "устала" и "нормально". Когда Тошка родился, я была уверена, что знаю про детский сон всё. Третий ребёнок как-никак. Алиса в три месяца спала всю ночь. Алина — к году. Я думала, что это я такая молодец, что-то делала правильно. Ха. Вселенная посмеялась. Тошка с рождения просыпался каждые два часа. Я успокаивала себя: это нормально, он же грудничок. Маленький желудок, частые кормления. К трём месяцам станет легче. В три месяца ничего не изменилось. К шести — тоже. Педиатр говорила: "Все дети разные". Невролог пожимала плечами: "Со здоровьем всё в порядке". Инт