Между строк

Я сидела на кухне, пальцами обхватив чашку с уже остывшим чаем, и смотрела на экран телефона. Сообщение от Артема висело как приговор: «Приеду через час. Нужно серьезно поговорить». Серьезные разговоры у нас всегда были односторонними. Я чувствовала, как желудок сжимается в тугой, болезненный комок. Артему было сорок девять. Мне – тридцать шесть. Мы встречались чуть больше года. Познакомились на презентации друзей-архитекторов, где он был приглашенным инвестором. Высокий, в идеально сидящем пальто, он излучал ту самую «основательность», которой мне так не хватало в жизни после развода. Он не ухаживал, он… заявлял права. Сначала это казалось проявлением заботы. «Я забронировал нам столик в том ресторане, о котором ты говорила. В восемь. Одень то синее платье». «Твои друзья собираются в баре? Не стоит, это пустая трата времени. Лучше поедем за город». Я, еще не оправившаяся от ощущения, что я «бракованный товар» после ухода мужа, пьянела от этой уверенности. Кто-то знал, что для меня луч

Все началось с микроволновки. С этой дурацкой, бежевой, с отколотой ручкой микроволновки Samsung, которую я купила на первую зарплату шесть лет назад. Она подтекала немного снизу, гудела чуть громче, чем в первые годы, но грела исправно. Как и я, впрочем. Грела дом, отношения, жизнь, которая постепенно переставала быть моей. Меня зовут Аня. Мне тридцать два, я архитектор в небольшой фирме, люблю сериалы про космос, кофе с кардамоном и тишину воскресного утра. А еще я семь лет прожила с Марком. Семь лет, которые складывались, как узор из кафельной плитки в нашей арендованной квартире: сначала казались красивым орнаментом, а потом ты начинаешь видеть, что некоторые плитки криво легли, затирка потрескалась, а в углу завелась черная плесень, которую ты отчаянно пытаешься оттереть, делая вид, что ее нет. Марк был старше на десять лет. Встретились мы, когда я заканчивала институт, а он приходил читать гостевую лекцию. Он был таким: уверенным в себе, с дорогими часами на руке и привычкой смо

Я сидела на кухне с ноутбуком, завернувшись в плед — тот самый, синий в серых оленях, купленный на распродаже в «Икее» четыре года назад. За окном моросил типичный питерский ноябрь — не дождь, а какая-то влажная взвесь, проникающая под одежду и в душу. Я готовилась к своему маленькому воскресному ритуалу: чашка чая с бергамотом, печенье «Юбилейное» и новая серия сериала, который я смотрела уже три недели. Историю о женщине-археологе, которая нашла любовь в сорок два года. Мне было сорок один. Я чувствовала себя слегка виноватой от такого банального утешения, но в этом был весь смысл — простые, предсказуемые радости. Открыла браузер. Ввела привычный адрес. И увидела вместо знакомого интерфейса с продолжением просмотра сухое уведомление: «Подписка приостановлена. Для возобновления доступа обновите данные банковской карты». Сердце ёкнуло с иррациональной, почти детской обидой. Я проверила почту. Ничего от стримингового сервиса. Зашла в личный кабинет. Карта моя, привязанная к аккаунту, бы

Иногда мне кажется, что вся эта история началась не с него, а с того самого окна. С той самой царапины на стекле, которую я видела каждое утро, потягиваясь и глядя на серое небо нашего спального района. Царапина была похожа на маленькую молнию, застывшую в левом нижнем углу. Я говорила себе: «Надо бы как-нибудь…» Но «как-нибудь» не наступало никогда. Жизнь была заполнена работой (бухгалтерия в небольшой фирме), походами в магазин, сериалами и тихим, почти неслышным гулом одиночества, который я научилась не замечать. Мне было тридцать восемь, и я похорошела, как говорят, «в возрасте» — нашла свой стиль, короткую стрижку, которая шла моему овальному лицу, перестала сутулиться. Но зеркало в прихожей отражало не только меня, но и пустоту за моей спиной. Такую аккуратную, вымытую, прибранную пустоту. Антоном мы познакомились на курсах итальянского. «Для души», — говорила я подругам, кривя губы в улыбке. На самом деле — чтобы заполнить вечер, чтобы не идти в пустую квартиру, где даже эхо от

Меня зовут Аня, мне тридцать два года, и я сейчас сижу в пустой квартире. Нет, это не моя квартира. Это наша с ним квартира. Вернее, была. Теперь она просто пустая коробка с ламинатом, от которого пахнет пылью и чужими жизнями. Я сижу на подоконнике в гостиной, пью холодный чай из одноразового стаканчика и смотрю на улицу, где медленно зажигаются фонари. У меня больше нет ни одной книги. Это началось с книг. Или закончилось ими. Наверное, и то, и другое. Я встретила Его, когда мне было двадцать восемь. В библиотеке, как это банально ни звучит. Не в той, где тишина и запах старой бумаги, а в модном книжном магазине с ароматным кофе и лестницами, по которым можно забраться под самый потолок. Я искала новое издание Бродского, а он стоял у стеллажа с философией, выбирал что-то между Ницше и Кьеркегором. Он был высокий, в очках в тонкой металлической оправе, с сединой на висках, которая скорее говорила не о возрасте, а о какой-то интеллектуальной усталости. Ему было сорок пять, но выглядел

Я всегда считала свою квартиру своим личным, неприкосновенным пространством. Это была моя крепость, мой кокон, сплетенный за сорок два года жизни. Три комнаты в панельной девятиэтажке на окраине, заставленные книгами, завешанные фотографиями путешествий и занавесками, которые я выбирала с мучительной тщательностью. Я обожаю тяжелый, плотный текстиль. В гостиной — бархат цвета спелой сливы, в спальне — индиго с едва заметным серебряным узором, на кухне — простенький лен, но свой, выбранный мной. Они не просто закрывали окна от взглядов соседей. Они отсекали внешний мир, создавали уютную, немного сумрачную, но такую безопасную темноту, в которой можно спрятаться, подумать, выдохнуть после десяти часов в опенспейсе бухгалтерского отдела. Меня зовут Анна. И я, кажется, разучилась выдыхать лет десять назад, после развода. Сергей ушел к женщине помоложе и побойчее, оставив мне эту квартиру, кота Архипа и тихое, но устойчивое чувство, что со мной что-то не так. Недостаточно яркая. Недостаточн

Завязка: Благословение и проклятие Все началось с тишины. Глухой, густой тишины, которая опустилась на мою трехкомнатную квартиру после того, как дверь закрылась за гробом отца. Мне было тридцать четыре, и я осталась одна. Не просто одна — я осталась в огромном пространстве, наполненном его вещами, его запахом табака и старой бумаги, его невысказанными ожиданиями. Мама умерла за десять лет до этого, и мы с папой существовали в нежном, немного угрюмом симбиозе двух одиноких людей. Он был тихим, замкнутым коллекционером, вся жизнь которого умещалась в библиотеке, разобранной на детали фотоаппарате и… в хрустале. Отец собирал хрусталь. Не посуду, а именно арт-объекты, вазы, графины, пресс-папье чешских и советских мастеров. Каждый предмет имел историю покупки, имя мастера, который его выдул, и свое строго отведенное место. Мыть их можно было только вручную, специальной мягкой кисточкой и едва теплой водой, а потом насухо вытирать безворсовой салфеткой. Это был наш ритуал. Раз в месяц, по

Дождь стучал в окно моей однушки в спальном районе Петербурга точно так же, как и в тот вечер, когда всё началось. Я сидела на полу, разбирая коробки после переезда, и в руках у меня оказалась она — серая, выцветшая, с еле различимым принтом. Футболка с того самого концерта «Би-2» в 2007 году. Я прижала её к лицу, вдохнула запах прошлого — пыли, воспоминаний и чего-то безвозвратно ушедшего. И поняла, что готова рассказать эту историю. Всю. От первого до последнего слова. Меня зовут Аня, мне тридцать пять. Я работаю графическим дизайнером в небольшой студии, люблю кофе, старые фильмы и тишину по воскресеньям. Казалось бы, обычная жизнь обычного человека. Но три года моей жизни украл он. Сергей. Хотя нет, не украл — я сама отдала. По кусочкам. Начиная с той самой футболки. Мы познакомились на выставке современного искусства. Я стояла перед абстрактным полотном, пытаясь понять, что хотел сказать художник. Рядом послышался низкий, спокойный голос: «Он не хотел ничего сказать. Он просто про

Мой холодильник был моей крепостью. Не в том смысле, что там хранились стратегические запасы на случай апокалипсиса — хотя йогурты с истекающим сроком годности в дверце, возможно, так и считали. Нет. Он был последним бастионом моего приватного пространства, крошечной вселенной, где я устанавливала правила. Молоко слева. Сыр на верхней полке. Овощи в специальных ящиках, которые, конечно, не особо помогали сохранить петрушку свежей, но я старалась. Меня зовут Анна, мне сорок семь. У меня есть дочь-студентка, которая дома появляется в основном за новыми носками и готовыми пельменями, работа бухгалтером в небольшой фирме, две кошки, обожающие спать на клавиатуре ноутбука, и квартира в панельной девятиэтажке на окраине города. У меня также была Лена. Подруга Лена. Мы дружили почти тридцать лет. Со времён техникума, куда мы поступили, испуганные и восторженные, с немодными стрижками и огромными надеждами. Лена всегда была… ярче. Высокая, с густыми каштановыми волосами, которые даже в девянос

Я всегда считала, что уют – это нечто осязаемое. Это запах корицы и яблок, вплетенный в пыль на батареях в моей однушке на окраине Москвы. Это шершавый подшерсток моего кота Марсика, который мурлычет, свернувшись на моих коленях, пока я за верстаком клею очередную коробочку для бессмысленно-прекрасных вещиц: засушенных листьев, ракушек с Чёрного моря, старых билетов. Это чашка с отколотой ручкой, из которой я пью вечерний чай, глядя в окно на гаражи-ракушки. Мой мир был маленьким, тихим, целиком созданным моими руками. И я была в нем полновластной хозяйкой. До того дня, как в нем появился он. Его звали Артём Валентинович. Пятьдесят пять лет, но выглядел на сорок пять. Седые виски, которые скорее добавляли шарма, чем говорили о возрасте, прямые плечи под идеально сидящей курткой, неброской, но явно дорогой. И взгляд. Взгляд человека, который привык, что мир – это его шахматная доска, а люди – фигуры. Он появился в моей жизни через общих знакомых – его племянница покупала у меня на ярмар