Встречи с Сашей Грек

Я не люблю февраль. Никогда не любила – он скользкий, серый, сыплет снегом в лицо как будто назло. В феврале темнеет в четыре, а в восемь утра ещё не светло, и весь день ты живёшь в сумерках, которые не успевают закончиться. Но именно в феврале, в самый его промозглый вторник, в набитом вагоне синей ветки, что-то изменилось. Не сразу. Не вдруг. Сначала было просто странно. Я ехала с работы. Редакция два раза в неделю требовала моего физического присутствия, и вторник был одним из этих дней – долгих, чуть раздражающих, с планёркой, которая затянулась на сорок минут дольше обычного. Главный редактор говорил про охват, про метрики, про то, что тексты стали «слишком длинными для сегодняшнего читателя», и я сидела и думала про то, что сегодняшний читатель просто не нашёл ещё правильного текста. Потом думала про ужин. Потом ни о чём. В вагоне было то особенное февральское многолюдье, когда все одеты объёмно, пахнет мокрым пальто и чужим парфюмом, и каждый держит пространство вокруг себя как

Февраль в Рязани пахнет сырым асфальтом и остывшим батарейным теплом, которое сочится сквозь старые оконные рамы прямо в кухню. Я стояла у плиты, держала чашку двумя руками – белую, с тонкой трещиной на ручке, которую давно пора выбросить, но рука не поднимается, – и смотрела во двор. Тополь под окном стоял в тонком слое инея, каждая ветка будто обведена белым карандашом. Красиво. Я тогда подумала именно это: как красиво. А потом услышала звук двигателя во дворе и поняла, что это его машина. Но это было уже в феврале двадцать шестого. А начиналось всё раньше – в то лето, когда Антон сказал мне такое, что я потом долго не могла выдохнуть. *** Ему было двадцать два. Я помню тот июльский вечер очень отчётливо, потому что такие вечера запоминаются сами – не потому что ты хотел запомнить, а потому что они что-то меняют. Антон вошёл в кухню, когда я как раз дочитывала отчёт – работаю главным бухгалтером в небольшой консалтинговой компании, и летом у нас всегда горячий сезон. Он уже не мальчи

– Что случилось? – спросила я, когда он вошёл и не снял куртку. Просто встал в прихожей. Смотрел куда-то в стену за моей спиной – туда, где ничего нет кроме вешалки с нашими пальто. Максим не ответил. Я отложила полотенце. Подошла. Он тёр переносицу – эта его привычка, которую я знаю наизусть. Так он делает, когда не хочет говорить, но что-то давит изнутри. Я видела это движение сотни раз за двенадцать лет. Перед трудным звонком родителям. Перед разговором о деньгах. Когда что-то шло не так на работе. Но сейчас в нём было что-то другое. Не усталость. Не тревога. Что-то глухое и тяжёлое. – Максим. Что произошло? – Ничего, – сказал он. И прошёл мимо меня в комнату. Я постояла на пороге прихожей. Слышала, как он лёг на диван. Как включил телевизор – щёлкнул пультом несколько раз подряд, остановился на каком-то канале. Звук был тихий. Почти неслышный. Максим никогда не смотрит телевизор с тихим звуком. Это был не телевизор. Это был способ не разговаривать. Двенадцать лет. Вот что такое две

– Марин, ну когда уже поговорим нормально? – Артём не повысил голос. Он никогда не повышал голос. Просто садился напротив и смотрел так, будто у него в руках были все козыри и он просто ждал, когда я это признаю. – Лёшке уже три года. Самое время. Я поставила чашку на стол. Чай расплескался немного, но я не стала вытирать. – Нет. – Ты даже не выслушала. – Мне не нужно слушать. Я уже знаю, что ты скажешь. Он откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Это была его поза – «я терпеливый, я жду, пока ты перестанешь упрямиться». Я прожила с ним восемь лет и знала каждый его жест наизусть. Скрещенные руки – тема не закрыта. Отведённый взгляд – обдумывает следующий аргумент. Тихий голос – хуже всего. Тихим голосом он давил сильнее, чем криком. За окном стоял март. Серый, промозглый, с остатками почерневшего снега на газонах. Лёшка спал в своей комнате – три года, разметал по подушке светлые мягкие волосы, сопел тихо и ровно. Катя читала у себя. В квартире был тот особенный вечерний пок

Я заметила это не сразу. Сначала просто почувствовала что-то не то, как чувствуешь сквозняк раньше, чем успеваешь понять, что окно открыто. Катя стала другой ещё в конце сентября – тихой, какой-то съёжившейся. Приходила домой, ела мало, рюкзак ставила у двери и сразу уходила к себе. Я думала: устаёт. Третий класс, нагрузка, осень давит. Потом как-то вечером я зашла к ней в комнату и застала её сидящей на кровати с книжкой, но не читающей. Она просто держала её в руках и смотрела в стену. – Кать, – позвала я. Она обернулась. И я увидела, что она не плакала, но была где-то очень далеко от меня. – Что? – спросила она. – Ничего. Ужин готов. Она кивнула. И всё. Вот тогда я начала беспокоиться по-настоящему. Это было странное беспокойство – без конкретной причины, без имени. Я же не видела ничего плохого. Катя ходила в школу, делала уроки, не грубила. Но было в ней что-то такое, чего раньше не было – словно она заранее ждала удара. Ходила по квартире аккуратно, почти бесшумно. Про перемены б

Я не верила в судьбу. Точнее, раньше верила – в двадцать лет, в двадцать пять, даже в тридцать. Верила, что всё складывается не просто так, что встречи происходят вовремя, что у жизни есть какой-то замысел. А потом прожила двенадцать лет в браке, который оказался построен на фундаменте из недосказанности и привычки, и вся моя вера в судьбу тихо ушла вместе с мужем. Осталась однушка на Таганской, пара коробок с книгами и стойкое убеждение: всё, что происходит, просто происходит. Без умысла. Без знаков. Просто потому что происходит. Развод оформили в августе. Быстро, без суда, без детей – нам повезло, если это вообще можно назвать везением. К ноябрю я уже почти привыкла засыпать в тишине. К январю перестала вздрагивать, когда в коридоре никто не отвечал на вопрос «ты дома?». К февралю думала, что справилась. Я ошиблась. Четырнадцатое февраля двадцать пятого года я встретила в метро. Это само по себе уже характеристика моей жизни на тот момент: в такой день нормальные люди где-то ужинают,

Я ехала в Тулу к маме. Обычная поездка, четыре часа в пути. За окном серые сентябрьские поля, стакан с чаем в подстаканнике, телефон в руках. В телефоне – запись в заметках, которую я открывала уже раз двадцать за последние три недели и каждый раз закрывала, так и не позвонив. «Телефон юриста (развод)». Я снова открыла. Снова закрыла. И машинально начала крутить обручальное кольцо на правой руке – туда-обратно, туда-обратно. Так я делала всегда, когда не знала, что делать. Кольцо золотое, простое, без камней – мы выбирали его вместе в маленькой ювелирной у метро, и Андрей тогда сказал: «Главное, чтоб не жало». Я засмеялась. Это было шестнадцать лет назад. Сейчас смеяться не хотелось. *** Шестнадцать лет. Мы с Андреем женаты шестнадцать лет. Познакомились, когда мне было двадцать пять, ему двадцать восемь. Общие знакомые, случайная вечеринка у Лены Ворониной, которая потом эмигрировала в Германию и теперь изредка пишет в мессенджере. Он тогда пришёл с другом, я с подругой, и мы оказалис

Я не хотела туда ехать. Это правда, и я не стыжусь её. Не хотела – и точка. Деревня, четыреста с лишним километров от Москвы, три дня в командировке вместо заболевшего коллеги, которому почему-то именно сейчас понадобилось слечь с температурой. Если бы мне тогда кто-нибудь сказал, что эта поездка изменит всё – жильё, работу, фамилию, само устройство моей жизни – я бы, наверное, рассмеялась. Или покрутила пальцем у виска. Но никто ничего не сказал. Судьба никогда не предупреждает заранее. В ту пятницу я сидела и доделывала отчёт, когда в половину третьего заглянула секретарша Света и негромко, почти заговорщически, сказала: «Варвара Андреевна, Иван Петрович вас просит.» Я положила ручку. Иван Петрович просил редко – и никогда просто так. Кабинет начальника пах крепким чаем и застоявшимися бумагами. Иван Петрович стоял у окна, смотрел на московский дворик с припаркованными машинами, и не обернулся, когда я вошла. – Варвара Андреевна, – сказал он всё ещё в сторону окна, – у нас форс-мажор

Тридцать восемь лет. Борис мог сосчитать – если очень постараться. Мог назвать год, когда подписал договор аренды с управой, назвать сумму – она была смешной даже тогда, в восемьдесят восьмом. Мог вспомнить, как тащил по лестнице тиски, и соседка с третьего этажа открыла дверь, посмотрела на него поверх цепочки и спросила: «Сапожник?» Он ответил «да» – и больше ничего не добавил. Не потому что не о чем было говорить. Просто незачем. Сейчас он сидел на табуретке в своей мастерской и держал уведомление двумя руками. Бумага была белая, плотная, с синей угловой печатью. Текст короткий. Борис прочитал его трижды, хотя всё понял с первого раза. Субсидия на аренду прекращалась. Мастерская должна была освободить помещение до первого декабря. Он отложил бумагу на верстак, рядом с деревянной колодкой – тёмной от времени, с формой левой женской ступни. Лидина. Она всегда лежала здесь, слева от тисков. Борис не убирал её двенадцать лет. За окном – а окно было полуподвальным, узким, под самым потол

Я помнила этот дом. Большой, светлый. С паркетом, который скрипел в гостиной возле окна. И с запахом свежей выпечки по субботам, когда я готовила пироги с яблоками – Максим любил именно с яблоками. *** Двенадцать лет я работала там няней. Пришла в девяносто четвёртом, когда Максиму было всего несколько дней от роду. Крошечный, красный, орущий комочек в белой пелёнке. А я уже тогда была не очень молодой. Мне было 36. И мне нужна была работа. Муж ушёл давно, ещё в восьмидесятых. Детей у нас не было. Я жила в однокомнатной квартире на пятом этаже хрущёвки. В этом доме по факту был лифт, что было редкостью. Но лифт не работал уже лет двадцать. Я работала поваром в столовой – месила тесто, раскатывала его тяжёлой скалкой, формовала булочки. Руки болели каждый вечер, суставы ныли. Зарплата была маленькая. Едва хватало на жизнь. Вера Николаевна и Олег Станиславович наняли меня сразу. Без долгих расспросов. Без проверок. Просто посмотрели на меня – опрятная, немолодая, но и не старая, спокойна