Арина Влади | Писатель

Бабушка Зоя никогда не целовала меня. Не гладила по голове, не называла «солнышком» или «зайкой». Она говорила: «Причешись» и «Выпрями спину». А ещё: «Хватит болтать – делом займись». Бабушка Рая, наоборот, закармливала пирожками, душила в объятиях и всегда плакала при расставании. «Золотце моё! Кровиночка!» – причитала она, прижимая меня к мягкой груди. Кого из них я любила – понятно. И кто из них любил меня – я была уверена. До одного октябрьского вечера, когда рухнуло всё, во что я верила. *** …Мне было лет семь, когда я впервые осознала разницу между ними. Летние каникулы делились пополам. Июнь – у бабы Раи, июль – у бабы Зои. И это было как два разных мира. У бабы Раи пахло вишнёвым вареньем и сдобой. Она разрешала всё: ложиться в полночь, есть конфеты до обеда, бегать босиком по лужам. «Пусть ребёнок радуется! – отмахивалась она, когда мама пыталась возразить. – Детство один раз бывает!» Я просыпалась от запаха блинов. Баба Рая уже суетилась на кухне, напевая что-то про рябину. У

Он ждал этой встречи пять лет. Представлял, как снова увидит её глаза, услышит смех, коснётся руки. Не представлял только одного – что она будет держать за руку маленькую девочку, которая посмотрит на него настороженно и спросит: – Мама, а это кто? Марина подняла глаза от книжной полки, и Андрей увидел, как дрогнули её губы. Узнала. Конечно, узнала. Разве можно забыть человека, с которым прожил три года? Человека, которого любил так, что казалось – это навсегда? – Андрей, – выдохнула она. Он стоял посреди книжного магазина, между стеллажами с детскими сказками, и не мог пошевелиться. Та же Марина. Светлые волосы до плеч, серые глаза, родинка над губой. И совершенно чужой ребёнок, державший её за руку. – Привет, – сказал он и сам удивился, как хрипло прозвучал его голос. Девочка потянула Марину за рукав: – Мам, ну кто это? – Это... старый друг, – Марина присела на корточки, поправила дочери выбившуюся из-под шапки прядь. – Его зовут Андрей. Поздоровайся. – Здрасьте, – буркнула девочка и

Чемодан упал на снег, раскрылся, вещи разлетелись по двору. Свитер, джинсы, фотография в деревянной рамке – мамин подарок на шестнадцатилетие. Катя не стала их собирать. Она смотрела на отца, который стоял в дверях – в домашнем халате, с красным лицом, с жилкой, бьющейся на виске. – Папа… – У меня больше нет дочери, – сказал он и захлопнул дверь. Январский ветер ударил в лицо. Катя стояла посреди двора, девятнадцатилетняя, в тонком пальто, и смотрела на окна родительского дома. На кухне горел свет. За занавеской мелькнула тень – мать. Она не вышла. Катя подняла фотографию. Стекло треснуло, но снимок уцелел – она и родители на море, ей там лет двенадцать, счастливая, загорелая, папина любимица. Была. …Всё началось в октябре, тремя месяцами раньше. У Катиной машины спустило колесо посреди дороги. Она стояла на обочине, беспомощная, понятия не имела, как менять колесо, – папа никогда не учил, зачем, у него же дочь-принцесса. Рядом притормозил старый «Москвич». – Помощь нужна? Она обернула

Аня представляла, как они с Димой будут пить кофе на залитом солнцем балконе. Смотреть на крыши, болтать ни о чём, строить планы. Может, повесят гирлянду – такую, с тёплым жёлтым светом. Поставят плетёное кресло. Заведут цветы в горшках. Вместо этого она стояла по колено в старых газетах и смотрела на полуживого птенца в ржавом ведре. Квартира досталась им от бабушки Веры. Дима говорил о ней с теплотой – мол, самый светлый человек, мол, счастливое детство, мол, повезло. Аня кивала и улыбалась, потому что любила, когда он рассказывал о детстве. Его глаза становились другими – мягкими, далёкими. Он вспоминал, как бабушка пекла пироги с яблоками, как читала ему сказки, как водила в парк кормить уток. Аня слушала и думала: наверное, это и есть настоящее счастье – когда у тебя есть такие воспоминания. Но когда они открыли дверь в первый раз, она поняла: бабушка Вера, возможно, и была светлым человеком, но ремонт не делала лет тридцать. Обои в коридоре пузырились – не немного, а капитально,

В доме было три тарелки с голубой каёмкой и одна – белая, со сколом на краю. Голубые стояли на столе, белая – на табуретке у окна. Оттуда Таня смотрела, как сводные брат и сестра едят суп с мясом. В её тарелке мяса не было. – Танечке нельзя жирное, – говорила мачеха, если отец вдруг замечал. – У неё животик слабый. Я слежу за её питанием. Отец кивал. Ему было проще верить. Тане было семь лет, и она уже понимала: в этом доме есть свои и чужие. Она – чужая. Мамы не стало, когда Тане едва исполнилось шесть. Она помнила немногое: тёплые руки, запах ванильных булочек, колыбельную про серого волка. Потом – больница, папины красные глаза, чёрные платки соседок во дворе. Потом – пустота. Отец не справлялся. Сергей Иванович был хорошим человеком, но слабым. Он любил жену, и когда её не стало – сломался. Приходил с работы, садился у окна, молчал. Таня готовила себе макароны с маслом, сама стирала колготки в тазике, сама укладывалась спать. Ей было шесть, но она уже знала, как включать газовую пл

Наташа познакомилась с компанией на станции. Пиво, хохот, кто-то притащил гитару. К ночи все переместились на её дачу – старенький домик на шесть соток, доставшийся от бабки. Пятилетняя Соня спала в соседней комнате, натянув одеяло до подбородка. Музыка гремела до рассвета. Утром Наташа уехала с новыми друзьями на шашлыки в соседнюю деревню. Дочь она вспомнила через два дня. *** Зинаида Петровна всю жизнь вставала в пять утра. Привычка осталась с молодости – когда работала дояркой в совхозе, потом когда растила троих сыновей, потом когда сыновья разъехались, а они с Иваном Фёдоровичем остались вдвоём в большом деревенском доме. Вставала, топила печь летом – чтобы пироги к завтраку. Месила тесто. Руки сами помнили движения: обмять, подождать, снова обмять. В то июльское утро она вышла за водой и услышала странный звук. Тихий, тонкий, как будто щеночек скулит. Звук шёл от соседской дачи – той, где позавчера до трёх ночи орала музыка. – Ваня, – позвала она мужа. – Поди сюда. Слышишь? Иван

В тот вечер, когда Даша кружилась в белом платье под «Миллион алых роз», она не знала, что жених смотрит сквозь неё. И что настоящая любовь в этот момент стоит у стены заводского клуба – в мятом пиджаке, с папиросой в руках. Но до этого вечера было ещё далеко. А пока – осень восемьдесят шестого, и жизнь Даши Тихоновой текла размеренно, как воды Исети за окном читального зала. *** Заводская библиотека пахла клеем и пылью. Даша любила этот запах – он означал покой, порядок и предсказуемость. Каждое утро она открывала тяжёлую дверь с табличкой «Библиотека им. Горького», включала свет, протирала столы и расставляла стулья. К девяти подтягивались первые читатели – в основном пенсионеры за свежими газетами и студенты-заочники, которым позарез нужен был учебник по сопромату. – Дашка, ты чего такая смурная? – Тамара, напарница, плюхнулась на стул и достала из сумки бутерброд с докторской колбасой. – Опять мать про женихов пилила? Даша пожала плечами. Двадцать пять лет, а она всё одна. Подруги

Соседки замерли с вёдрами в руках. Во дворе Кузнецовых творилось невиданное: Степан, всегда тихий, всегда послушный, стоял перед матерью и говорил то, чего от него никто не ждал. – Или ты, мать. Или она. Середины не будет. Марфа Петровна побелела. За пятьдесят два года жизни сын ни разу не повысил на неё голос. Ни разу не посмел перечить. А тут – при людях, при соседках, которые теперь разнесут по всей деревне. – Стёпа, – прошептала она, – ты что говоришь-то? – То и говорю. Либо ты к Анне по-человечески, либо внуков своих не увидишь. Ни разу. Слово даю. Анна стояла на крыльце, прижав руки к округлившемуся животу. Она не верила своим ушам. Семь лет она знала Степана – и все семь лет он был тем, кто никогда не спорит с матерью. *** …История эта началась летом пятьдесят третьего, когда в деревне Малиновка играли свадьбу. Степан Кузнецов вернулся с фронта в сорок шестом – контуженный, но живой. Семь лет прошло, а он всё не женился. Мать уже отчаялась: единственный сын, наследник дома и хоз

В опустевшем доме пахло сыростью и забытыми вещами. Марина не включала свет третий день – ей было всё равно. Она приехала сюда не жить. Она приехала сюда ждать, пока всё закончится. Само. Бабушкин дом в Тополином стоял крайним на улице. Дальше – только поле, овраг и кладбище за берёзовой рощей. Когда Марина была маленькой, здесь жили сто семьдесят дворов. Теперь осталось тридцать. Из них два – заколоченные, в одном – глухая старуха, которая не выходила со двора, в последнем – кто-то пил, судя по звукам. Марина привезла с собой чемодан, коробку с документами и ничего больше. Квартиру в Москве она оставила Игорю – забирай, подавись. Он откупился от Марины. Машину продала. Деньги лежали на карте, которую она не собиралась трогать. Зачем? Она ела то, что нашла в погребе – бабушкины закатки трёхлетней давности. Огурцы горчили, но какая разница. Ночами она лежала на продавленном диване и смотрела в потолок. Не плакала. Слёзы кончились ещё в декабре, когда она подписала бумаги о разводе. Игор

В тот вечер в одной квартире гремела музыка и звенели стаканы, а в другой за столом сидели всего семеро. И настоящий праздник был там, где семеро. Две сестры. Одна кровь. Одни родители. И две совершенно разные судьбы, которые в один майский вечер 1975 года разошлись окончательно. *** Дашу в семье называли «наша маленькая». Хотя какая она маленькая — восемнадцать лет, выпускной класс, взрослая жизнь на пороге. Но рядом с Никой любой казался маленьким. Не ростом — характером. Не возрастом — громкостью. Ника умела заполнять собой пространство. Входила в комнату — и воздух начинал звенеть. Крашеная блондинка с ярким макияжем, она одевалась так, будто каждый день шла на съёмки западного фильма. В их провинциальном городке на неё оборачивались, крутили пальцем у виска, шептались за спиной — а Нике только того и надо было. Она жила по своим законам, непонятным обычным советским людям. Вставала к полудню — «жаворонки пусть на заводе вкалывают». Часами крутилась перед зеркалом, накладывая на ве