Виталий Гарский | Под маской нарцисса

– Марина, я выключил кондиционер. И пульт убрал. Ты гоняешь его сутками, а мы так на мои новые снасти до зимы не накопим. Потерпишь, жара — это полезно, токсины выходят. Слова Игоря вошли в меня не как нож, а как медленный, тупой гвоздь, вспарывающий плоть без анестезии. В ту же секунду на корне языка лопнул невидимый гнойник, заливая рот едкой, металлической горечью желчи, от которой мгновенно свело скулы. Мерное гудение старого холодильника провалилось в ватную пустоту, и в ушах поднялся невыносимо высокий, сверлящий звон, похожий на предсмертный писк старого телевизора. От самого затылка, прямо под воротник влажной от пота домашней хлопковой футболки, скользнула ледяная капля, и этот липкий холод медленно пополз по позвоночнику, заставляя мелкие волоски на руках подняться дыбом. Я почувствовала, как под ногтями запульсировала горячая кровь от того, что я слишком сильно сжала края кухонной столешницы. Шершавый пластик, имитирующий светлое дерево, больно впился в подушечки пальцев. Кв

– Мы с отцом разводимся, Марина. Так что я переезжаю к вам. Навсегда. Игореша сказал, что вы уступите мне свою спальню, у меня спина больная, на диване в гостиной я спать не смогу. А вы молодые, перетопчетесь. Галина Петровна произнесла это так буднично, словно попросила передать ей солонку за ужином. Она стояла в прихожей моей квартиры, опираясь на ручку огромного, пузатого чемодана. На ней было ее любимое пальто цвета пыльной розы и шляпка, которая делала ее похожей на гриб-поганку. Я продолжала вытирать пыль с зеркала в коридоре. Тряпка из микрофибры скользила по стеклу с тихим, шуршащим звуком. Когда до меня дошел смысл ее слов, я не выронила тряпку. Я просто надавила на стекло с такой силой, что оно едва не треснуло, а костяшки пальцев побелели. В квартире стоял густой, удушливый запах жареной рыбы, которую Игорь потребовал приготовить ему на обед, и дешевых духов Галины Петровны — чем-то винтажным, пахнущим старой пудрой и увядшими ландышами. За стеной надрывно плакал соседский р

– Лена, ну что ты из мухи слона делаешь? Я сдал твою машину в автоломбард, чтобы покрыть недостачу на складе. Это же временно! Я спасал нашу семью от позора, а ты из-за куска железа скандал устраиваешь. Слова Виктора вошли в меня не как нож, а как медленный, тупой гвоздь, вспарывающий плоть без анестезии. В ту же секунду на корне языка лопнул невидимый гнойник, заливая рот едкой, металлической горечью желчи, от которой мгновенно свело скулы. Мерное гудение старого холодильника провалилось в ватную пустоту, и в ушах поднялся невыносимо высокий, сверлящий звон, похожий на предсмертный писк старого телевизора. От самого затылка, прямо под воротник домашней хлопковой футболки, скользнула ледяная капля пота, и этот липкий холод медленно пополз по позвоночнику, заставляя мелкие волоски на руках подняться дыбом. Я почувствовала, как под ногтями запульсировала горячая кровь от того, что я слишком сильно сжала края кухонной столешницы. Шершавый пластик, имитирующий светлое дерево, больно впился

– Я выбросила твою игрушку, Марин. Этот твой ноутбук. Лежал на столе, пыль собирал. От него только вред: сидишь в нем ночами, глаза портишь, а Игореше потом ужин не разогрет. Женщина должна о семье думать, а не в экран пялиться! Галина Петровна произнесла это так буднично, словно попросила передать ей солонку. Она сидела за моим кухонным столом, аккуратно помешивая чай в фарфоровой чашке. Тонкая металлическая ложечка ритмично позвякивала о края — дзинь, дзинь, дзинь. Этот звук ввинчивался мне в мозг, как сверло. Я продолжала резать морковь для супа. Старый нож с деревянной ручкой с глухим стуком опускался на разделочную доску. Тук. Тук. Тук. Но после ее слов я надавила на лезвие с такой силой, что оно глубоко встряло в мягкое дерево. Пальцы правой руки мгновенно онемели от отдачи. В квартире пахло жареным луком, дешевым лаком для волос «Прелесть», которым свекровь щедро поливала свою химическую завивку, и чем-то неуловимо затхлым — запахом чужого, наглого присутствия. На фоне гудел ста

– Ты воровка, Марина! Рыться в моих документах — это преступление. Я копил эти деньги на наше будущее, а ты своим мещанским любопытством всё испортила. Слова Игоря вошли в меня не как нож, а как медленный, ржавый гвоздь, вспарывающий плоть без анестезии. В ту же секунду на корне языка лопнул невидимый гнойник, заливая рот едкой, металлической горечью желчи, от которой мгновенно свело скулы. Мерное гудение старого холодильника провалилось в ватную пустоту, и в ушах поднялся невыносимо высокий, сверлящий звон, похожий на предсмертный писк кинескопного телевизора. От самого затылка, прямо под воротник домашней хлопковой футболки, пропахшей детской отрыжкой, скользнула ледяная капля пота, и этот липкий холод медленно пополз по позвоночнику, заставляя мелкие волоски на руках подняться дыбом. Я почувствовала, как под ногтями запульсировала горячая кровь от того, что я слишком сильно сжала края кухонной столешницы. Шершавый пластик, имитирующий светлое дерево, больно впился в подушечки пальце

– Лена, ну что ты из мухи слона делаешь? Катька же девочка, ей нужно расслабиться. Подумаешь, слетала на Мальдивы. Прости ее, мы же семья, а ты из-за каких-то бумажек скандал устраиваешь. Слова Виктора вошли в меня не как нож, а как медленный, тупой гвоздь, вспарывающий плоть без анестезии. В ту же секунду на корне языка лопнул невидимый гнойник, заливая рот едкой, металлической горечью желчи, от которой мгновенно свело скулы. Мерное гудение старого холодильника провалилось в ватную пустоту, и в ушах поднялся невыносимо высокий, сверлящий звон, похожий на предсмертный писк старого телевизора. От самого затылка, прямо под воротник домашней хлопковой футболки, скользнула ледяная капля пота, и этот липкий холод медленно пополз по позвоночнику, заставляя мелкие волоски на руках подняться дыбом. Я почувствовала, как под ногтями запульсировала горячая кровь от того, что я слишком сильно сжала края кухонной столешницы. Шершавый пластик, имитирующий светлое дерево, больно впился в подушечки па

– Марина, давай смотреть на вещи реально. Твоей Алисе уже восемнадцать. Она взрослая. Пора ей съезжать в общежитие. А нам с тобой нужно пространство. Мы же семья, мы должны жить для себя, а не ютиться по углам из-за студентки. Слова Игоря вошли в меня не как нож, а как медленный, ржавый гвоздь, вспарывающий плоть без анестезии. В ту же секунду на корне языка лопнул невидимый гнойник, заливая рот едкой, металлической горечью желчи, от которой мгновенно свело скулы. Мерное гудение старого холодильника провалилось в ватную пустоту, и в ушах поднялся невыносимо высокий, сверлящий звон, похожий на предсмертный писк старого телевизора. От самого затылка, прямо под воротник домашней хлопковой футболки, скользнула ледяная капля пота, и этот липкий холод медленно пополз по позвоночнику, заставляя мелкие волоски на руках подняться дыбом. Я почувствовала, как под ногтями запульсировала горячая кровь от того, что я слишком сильно сжала края кухонной столешницы. Шершавый пластик, имитирующий светло

– Я отдала твою псину в добрые руки, Марин. От него только грязь и шерсть, а Игореше нужен покой после работы. Я же о вашем уюте забочусь, дурочка! Галина Петровна произнесла это так буднично, словно попросила передать ей солонку. Она сидела за моим кухонным столом, аккуратно помешивая чай в фарфоровой чашке. Тонкая металлическая ложечка ритмично позвякивала о края — дзинь, дзинь, дзинь. Этот звук ввинчивался мне в мозг, как сверло. Я продолжала резать морковь для супа. Старый нож с деревянной ручкой с глухим стуком опускался на разделочную доску. Тук. Тук. Тук. Но после ее слов я надавила на лезвие с такой силой, что оно глубоко встряло в мягкое дерево. Пальцы правой руки мгновенно онемели от отдачи. В квартире пахло жареным луком, дешевым лаком для волос «Прелесть», которым свекровь щедро поливала свою химическую завивку, и чем-то неуловимо затхлым — запахом чужого, наглого присутствия. На фоне гудел старый холодильник, а из комнаты доносился бубнеж телевизора — Игорь смотрел какой-т

– Марина, мы же семья. У нас общий бюджет. Поэтому половину моего долга по алиментам Ирине мы оплатим с твоего накопительного счета. Я уже подсчитал, там как раз хватит, чтобы закрыть вопрос с приставами. Слова Виктора вошли в меня не как нож, а как медленный, ржавый гвоздь, вспарывающий плоть без анестезии. В ту же секунду на корне языка лопнул невидимый гнойник, заливая рот едкой, металлической горечью желчи, от которой мгновенно свело скулы. Мерное гудение старого холодильника провалилось в ватную пустоту, и в ушах поднялся невыносимо высокий, сверлящий звон, похожий на предсмертный писк кинескопного телевизора. От самого затылка, прямо под воротник домашней хлопковой футболки, скользнула ледяная капля пота, и этот липкий холод медленно пополз по позвоночнику, заставляя мелкие волоски на руках подняться дыбом. Я почувствовала, как под ногтями запульсировала горячая кровь от того, что я слишком сильно сжала края кухонной столешницы. Шершавый пластик, имитирующий светлое дерево, больн

– Или ты переписываешь свою долю в квартире на меня, Марин, или развод! Я больше не собираюсь чувствовать себя приживалой в собственном доме. Олег произнес это так буднично, словно попросил передать ему соль за ужином. Он сидел на диване в гостиной, закинув ноги в новых, белоснежных кроссовках прямо на светлую обивку, которую я чистила специальным средством только в прошлые выходные. В одной руке он держал пульт от телевизора, лениво переключая каналы, а другой почесывал живот, с которого на ковер сыпались крошки от чипсов. Я стояла на кухне и чистила лук для супа. Старый, тупой нож с деревянной ручкой скользил по золотистой шелухе. Когда до меня дошел смысл его слов, я не выронила нож. Я просто продолжила резать луковицу пополам, но лезвие так сильно ударило по деревянной разделочной доске, что пальцы на правой руке мгновенно онемели от отдачи. В квартире стоял густой, удушливый запах жареной рыбы, которую Олег потребовал приготовить ему на обед, и дешевого табака — он опять курил на