Мрак от Артёма Кириллова

Я работал в морге два года и восемь месяцев. Не судмедэкспертом — санитаром. Таскал каталки, готовил тела к осмотру, убирал после вскрытий. Работа грязная, но платили нормально, а ночные смены давали время читать. Я привык. Ко всему привыкаешь, если достаточно долго это делаешь. К запаху формалина — привык. К холоду, который там стоит даже в июле, — привык. К тому, что в три часа ночи ты один на всё здание — тоже привык. К радио — не привык никогда. Впервые это случилось в октябре. Не помню точную дату, но помню, что было холодно и шёл мелкий дождь, который никак не мог решить — то ли идти, то ли прекратить. Я зашёл в основной зал после обеда, чтобы проверить температуру в холодильных секциях. Обычная рутина. И тут телефон в кармане завибрировал. Я не включал радио. Я вообще не пользовался FM на телефоне — это старая функция, которую я даже не знал, что включил. Но приложение открылось само. И из динамика полилась музыка. Классика. Что-то фортепианное, медленное. Я не разбираюсь в кл

Я живу в панельной девятиэтажке на Полярной улице уже одиннадцать лет. И каждый раз, когда управляющая компания объявляет профилактику электросети, я жду этого момента — не с раздражением, как соседи, а с каким-то странным, почти болезненным интересом. Мы привыкли думать, что тишина — это отсутствие звука. На самом деле тишина — это когда перестают гудеть те вещи, которые гудят всегда. Холодильник. Системный блок. Вентилятор вытяжки над плитой. Трансформаторная будка за окном, которую уже не замечаешь, пока она не замолкает. В прошлом октябре у нас в подъезде проводили плановую замену щитков. Предупредили за три дня: с восьми утра до шести вечера электричества не будет. Все разошлись по работам, детей отвезли к бабушкам, соседка Галина Петровна уехала к дочери — "пересидеть", как она сказала. Я остался. Не потому что некуда было идти. Просто я давно хотел послушать, каким звуком дышит этот дом, когда ему перестают мешать. В восемь ноль две щёлкнул рубильник. И дом... выдохнул. Первые

Я не верила в аномалии. Я инженер-сметчик, считаю квадратные метры и стоимость материалов. У меня в голове таблицы, а не суеверия. Но третий обогреватель сгорел в ноябре — в одном и том же месте. В коридоре, у стены между ванной и кладовкой. Первый я списала на брак. Китайская дешёвка, купленная на распродаже, — что с неё взять. Второй был нормальный, фирменный, с защитой от перегрева. Он продержался две недели и однажды ночью щёлкнул так, что я проснулась от запаха палёной пластмассы. Утром нашла его с оплавленной решёткой и почерневшим шнуром. Розетка при этом была целой. Третий я поставила уже осознанно, с градусником рядом. Хотела понять, что происходит. Градусник показал плюс четыре. В закрытом коридоре. При работающем центральном отоплении. Тётя Зоя умерла в марте. Не внезапно — она болела два года, и я приезжала к ней каждые выходные, привозила продукты, сидела рядом. Она была неудобным человеком: резким, недовольным, склонным к затяжным обидам. Мы не были близки. Но я была ед

Моя бабушка мыла полы только утром. Всегда. Без исключений. Я спрашивала её об этом раз десять, наверное. Она каждый раз отвечала одно и то же: «Вечером не надо». Никаких объяснений. Никаких причин. Просто — не надо, и всё. Я думала, это какое-то старушечье суеверие. Из тех, что берутся из ниоткуда и живут вечно. Когда мне было двадцать восемь, я переехала в собственную квартиру на Просвещения. Небольшая двушка на четвёртом этаже, светлая кухня, новый кафель в коридоре — белый, крупный. Красивый такой. Я им гордилась. И, конечно, мыла полы когда хотела. В том числе вечером. Первый раз это случилось в ноябре. Я помыла кухню около девяти вечера — обычной шваброй, обычной водой с капелькой средства. Пол был чистый и влажный, как и должен быть. Я закрыла кухонную дверь, чтобы быстрее высохло, и ушла смотреть сериал. Около полуночи я пошла на кухню за водой. Открываю дверь — и останавливаюсь. Пол ещё не высох до конца. Кафель поблёскивал в свете от фонаря за окном. И прямо посередине этог

Я устроился санитаром в городской морг в октябре. Не потому что хотел — просто другой работы не было, а платили прилично для человека без образования. Тридцать два года, съёмная однушка на окраине, долг за машину. Выбирать не приходилось. Старший санитар Михалыч встретил меня в коридоре с кружкой чая и сказал одну фразу: «Главное — не разговаривай с ними первым». Я решил, что это такой юмор. Засмеялся. Он не засмеялся. Первые две недели всё было обычно. Скучно, если честно. Бумаги, каталки, хлорка, снова бумаги. Ночные смены тянулись медленно. Я слушал подкасты в наушнике и ждал утра. Потом наступил четверг, двадцать третьего октября. Холодильный блок — это длинный коридор с металлическими дверями по обеим сторонам. Семь секций слева, семь справа. Каждая дверь — примерно по грудь, с хромированной ручкой. Когда идёшь по этому коридору, тебя обдувает холодный воздух снизу, от щелей под дверями. Запах там специфический — не трупный, как думают люди, а скорее химический, металлический, ч

Я пришёл работать в эту больницу в октябре. Не потому что хотел — просто других вариантов не осталось. Сорок два года, бывшая жена, алименты и съёмная комната в Подмосковье. Санитар в психоневрологическом отделении — не та работа, о которой мечтаешь, но кормит. Третья смена начиналась в одиннадцать вечера и заканчивалась в семь утра. Восемь часов в полутёмных коридорах, где пахнет хлоркой, старым линолеумом и чем-то ещё — тем неопределённым запахом, который бывает только в казённых учреждениях советской постройки. Я быстро привык к этому запаху. К тому, как скрипят батареи. К тому, как в три часа ночи кто-нибудь из пациентов начинает монотонно бормотать за закрытой дверью. Ко всему привык. Кроме одного. Наш корпус был построен в семидесятых. Длинный, прямой, как линейка, коридор с палатами по обеим сторонам. В самом конце — слева — находилась комната отдыха персонала. Вернее, то, что от неё осталось. Пятнадцать лет назад там был нормальный закуток: кушетка, стол, электрический чайник

Я никогда не верил в призраков, загробную жизнь и прочую эзотерическую чепуху. Когда ты работаешь санитаром в патологоанатомическом отделении, твой мир сужается до очень простых, физиологических вещей. Мертвые не ходят по коридорам и не гремят цепями. Они просто лежат. Самое страшное в морге — это не трупы. Самое страшное — это скука ночных дежурств и гул компрессоров в холодильных камерах. Этот звук въедается в уши, вибрирует где-то в челюсти и не дает нормально спать, даже если ты прикорнул на продавленном диване в ординаторской. В ту ночь все было как обычно. В воздухе висел привычный, тяжелый коктейль: резкая вонь хлорамина, сладковатый душок формалина и аромат дешевого растворимого кофе, который я глушил кружка за кружкой, чтобы не отрубиться. Моя каморка находилась в самом конце коридора, дверь в дверь с основным залом. Из обстановки — стол, облезлый дерматиновый диван, чайник и обычные белые настенные часы. Дешевые, китайские, с потрескавшимся пластиковым стеклом. Их повесила

Работа в морге не делает человека бесстрашным. Она просто притупляет эмоции. Я работаю санитаром в ночные смены уже четвертый год. Люди думают, что самое страшное в моей работе — это мертвецы. Они ошибаются. Мертвые лежат тихо. Они не бродят по коридорам, не стонут и не пытаются заговорить с тобой. Самое страшное — это когда начинает вести себя странно то, что вообще не должно подавать признаков жизни. Обычные, неодушевленные предметы. Наше отделение находится на цокольном этаже старого кирпичного здания больницы постройки семидесятых годов. Там всегда прохладно. Обычно по ночам я сижу в так называемом "зале ожидания" — небольшой комнате, где днем родственники оформляют бумаги. Это обшарпанное помещение. Пара дермантиновых стульев, стол, покрытый потертым линолеумом, и огромный, массивный советский потолочный вентилятор под потолком. Днем он крутится с мерным, успокаивающим гулом. Три широкие металлические лопасти исправно гонят воздух вниз, спасая от духоты. Я привык к этому звуку.

В морге пахнет не смертью, как многие думают. Там пахнет дешевым хозяйственным мылом, едкой хлоркой и застоявшейся сыростью. Я устроился туда санитаром в ночную смену, когда срочно понадобились деньги на оплату квартиры. Работа казалась непыльной: принять документы, проследить за температурой в камерах, заполнить журнал и сидеть в дежурке до утра. Днем это обычное медицинское учреждение. Суета, врачи в белых халатах, звук каталок по старому советскому кафелю. Над каждым секционным столом висят мощные белые лампы. Обычные люминесцентные светильники, которые дают резкий, больничный свет. Днем они горят ровным белым цветом. Никаких мерцаний. Никаких странностей. Моя первая неделя прошла спокойно. Я привык к монотонному гулу холодильных установок. Привык пить растворимый кофе, который от местной воды всегда отдавал горечью и ржавчиной. Но на восьмую смену что-то неуловимо изменилось. Я сидел в дежурке, листал ленту новостей в телефоне. На часах было начало первого ночи. В коридоре стояла

Я работаю судмедэкспертом уже одиннадцать лет. За это время многое перестаёшь замечать — запах формалина, гул холодильных камер, тишину, которая здесь плотнее, чем где-либо ещё. Привыкаешь. Или убеждаешь себя, что привык. Тело поступило в пятницу вечером. Мужчина, примерно моих лет — мне тридцать восемь, ему было тридцать шесть. Дорожно-транспортное происшествие на Кольцевой, смерть наступила до приезда скорой. Ничего необычного. Стандартное поступление под конец рабочей недели, когда хочется домой, а не в секционный зал. Я заполнял первичный протокол, не особо глядя на лицо. Работа механическая — рост, вес, видимые повреждения. И тут я остановился. На левой стороне шеи, чуть ниже уха, у него была родинка. Я знаю эту родинку. Я видел её каждое утро в зеркале всю свою жизнь. Я списал это на усталость. Мало ли родинок на шее у людей — неправильной формы, тёмно-коричневых, размером с ноготь мизинца. Просто совпадение. Я даже усмехнулся про себя, сделал пометку в протоколе и ушёл домой.