Мрак от Артёма Кириллова

Воронеж — город странный. В нем перемешаны широкие проспекты и глухие частные секторы, где время словно застревает в кронах старых яблонь. Я переехал сюда по работе и искал жилье подешевле. Вариант на левом берегу, в старой «сталинке» недалеко от авиазавода, показался мне идеальным. Высокие потолки, толстые стены и цена, которая подозрительно не кусалась. Хозяйка, бледная женщина с дрожащими руками, отдала ключи и почти убежала, даже не проверив договор. Я въехал в субботу. В квартире пахло затхлостью, старыми книгами и едва уловимым ароматом перегоревшего сахара. Этот запах преследовал меня повсюду, сколько бы я ни проветривал комнаты. Я начал обустраиваться. Вечером, когда я отодвинул тяжелый дубовый шкаф в спальне, чтобы протереть пыль, я заметил, что кусок обоев отслаивается. Под ними скрывалась дверца. Маленький, вмонтированный в кирпичную кладку сейф. Сейф не был заперт. Внутри, в абсолютной темноте, лежала одна-единственная вещь. Старая видеокассета формата VHS без каких-либо н

Я всегда был скептиком. Все эти истории про НЛО, энергетические сгустки и временные петли вызывали у меня лишь кривую ухмылку. Я — человек цифр, логики и здравого смысла. Именно поэтому я поехал в Молёбскую аномальную зону. На спор. Друзья-эзотерики утверждали, что я сбегу оттуда через час, поджав хвост. Я же собирался доказать, что знаменитый «М-ский треугольник» — это просто кусок пермской тайги, густо приправленный байками для туристов и самовнушением. Я планировал провести там ночь. Обычную ночь в лесу с палаткой и термосом. Я был уверен, что самое страшное, что меня ждет, — это комары или, в крайнем случае, пьяный местный житель, ищущий приключений. Если бы я знал, что эта ночь перевернет мое представление о реальности, я бы сжег свой рюкзак еще на вокзале в Перми. То, что произошло со мной в тех лесах, не поддается логике. И я до сих пор не уверен, выбрался ли я оттуда на самом деле. Я зашел в лес около четырех часов дня. Погода была отличная, солнечная, тропа — сухой и утоптан

Я работаю в ночную смену на одном из старых челябинских заводов-гигантов уже пятый год. Это особый мир. Когда город засыпает, здесь, за высокими бетонными заборами с колючкой, жизнь только начинает бурлить по-настоящему. Вы никогда не спутаете запах ночного завода ни с чем другим. Это густая, тяжелая смесь перегретого машинного масла, металлической стружки и едкой эмульсии, которая оседает на языке привкусом старой батарейки. Я наладчик. Моя задача — следить, чтобы линии не встали, когда начальство спит. Работа непыльная, большую часть времени я просто сижу в своей каморке, пью горький, остывший кофе из термоса и читаю книги с телефона. Но есть места на территории, куда мы стараемся не ходить даже днем. Например, седьмой цех. Его законсервировали еще в девяностые, когда завод переживал не лучшие времена. Огромное, темное здание, похожее на скелет доисторического животного. Говорили, что там фонит радиацией, или что там просто опасно из-за ветхости конструкций. Но у ночной смены были с

Байкал зимой — это не просто озеро. Это отдельная планета с враждебной атмосферой. Здесь, на середине Малого Моря, тишина такая плотная, что от неё звенит в ушах. Только иногда лед под ногами «стреляет» — звук, похожий на пушечный выстрел, от которого каждый раз вздрагиваешь всем телом. Я езжу сюда каждый год. Один. Это мой способ перезагрузки — сбежать от городской суеты, отчетов, кредитов и бесконечных пробок в этот мир абсолютного холода и кристальной чистоты. В этот раз мороз давил под сорок. Воздух был настолько густым и ледяным, что каждый вдох обжигал легкие, а выдох мгновенно превращался в облако колючего пара, оседающего инеем на усах и бороде. Я поставил палатку-куб, зажег газовый обогреватель. Стало немного уютнее. Запахло сгоревшим пропаном и горячим чаем из термоса. Но главное здесь — это лед. Байкальский лед — это черное зеркало бездны. Метр толщиной, но абсолютно прозрачный. Когда идешь по нему, кажется, что ступаешь по пустоте, а под тобой — километровая толща черной

Мы с ребятами называем себя сталкерами, хотя больше похожи на обычных туристов с хорошими камерами. Мы ищем заброшки: заводы, бункеры, пионерлагеря. Обычно это руины, пахнущие сыростью и бетоном. В тот раз мы углубились в лес на севере области. На карте там было пустое место, но спутник показывал крыши. — Смотри, ворота! — крикнул Макс, раздвигая еловые ветки. Ржавые ворота с облупившимися звездами висели на одной петле. Вывеска «Звездочка» почти стерлась. Мы шагнули на территорию, ожидая увидеть привычную разруху. Но нас встретила звенящая, неестественная тишина. Птицы не пели. Ветер не шумел. И запах. Вместо гнили пахло... гороховым супом и свежей выпечкой. Мы вышли к главному корпусу. Это была столовая — огромное здание с панорамными окнами. Стекла были целы. Ни одного разбитого фрагмента, что для заброшки — нонсенс. — Вы чувствуете? — прошептал Серега. — Пахнет как в детстве. Мы толкнули двери. Они открылись бесшумно, без привычного скрипа. Внутри стояли ряды столов. И они были н

Тайга не прощает ошибок. Эту истину я, коренной сибиряк, впитал с молоком матери. Я ходил в лес с детства, знал повадки зверя, умел читать следы и ориентироваться по мху. Но в тот раз что-то пошло не так. Это был октябрь. Самое коварное время года под Красноярском. Днем солнце еще может пригревать, обманывая бабьим летом, а ночью температура резко падает ниже нуля, и влажный воздух превращается в ледяной кисель. Я ушел за Ману, в район Столбов, но гораздо дальше туристических троп. Хотел побыть один, проветрить голову после тяжелого развода. С собой — только верный рюкзак, нож и запас сублиматов на три дня. Компас начал барахлить на второй день. Стрелка плясала, как безумная, указывая то на север, то на юго-запад. Я списал это на магнитную аномалию — в этих местах такое случается. Понадеялся на свое чутье и пошел по солнцу. А потом опустился туман. Это был не просто туман. Это была плотная, белесая стена, пахнущая мокрой прелью, гниющими листьями и ледяной речной водой. Он заглушил вс

Я всегда любил старые вещи. Есть в них какая-то особая, тяжелая энергетика, запах прожитых жизней и чужих тайн. Моя квартира в Питере больше похожа на склад антиквара-любителя, чем на жилье современного человека. Но та поездка в Тулу изменила всё. Я поехал туда за самоваром, а вернулся с проклятием. Тульская барахолка в то воскресное утро пахла мокрой пылью, дешевым табаком и жареными пирожками. Я бродил между рядами, заваленными советским хламом, ржавыми инструментами и стопками старых книг. Ничего интересного не попадалось. Я уже собирался уходить, когда краем глаза зацепил отблеск в дальнем углу рынка. Там, у самой кирпичной стены, сидел сгорбленный старичок. Перед ним, прислоненное к стене, стояло оно. Зеркало. Огромное, в тяжелой, потемневшей от времени дубовой раме. Амальгама местами пошла черными пятнами, словно трупными, а по самому центру стекла бежала тонкая, едва заметная трещина. Я подошел ближе. Старик поднял на меня мутные, слезящиеся глаза. — Забирай, милок, — прошамка

Трасса М-4 «Дон» ночью — это отдельный вид одиночества. Монотонный гул шин по асфальту, гипнотизирующее мелькание разделительной полосы и бесконечная темнота за пределами света фар. Я перегонял заказчику новенький кроссовер из Москвы в Краснодар. Шел уже двенадцатый час пути. Глаза засыпало песком, спина ныла, а в голове крутилась одна и та же навязчивая мелодия из радио, которое давно потеряло волну и шипело статикой. Кофе из термоса, выпитый еще под Воронежем, теперь отзывался лишь кислой горечью во рту. Мне нужно было остановиться, размяться и, самое главное, заправиться. Лампочка бака тревожно мигала уже километров двадцать. Проблема была в том, что навигатор показывал ближайшую брендовую АЗС только через полсотни километров. Я рисковал обсохнуть прямо посреди степи. И тут, словно из ниоткуда, впереди показалось зарево. Она возникла за поворотом внезапно. Не было ни указателей, ни привычных стел с ценами. Просто островок неестественно яркого, хирургически белого света посреди черн

Калининград — город с двойным дном. Сверху — привычные панельки и торговые центры, а копни чуть глубже — проступает старый Кёнигсберг, с его брусчаткой, черепичными крышами и тенями, которые не спешат уходить. Я всегда мечтал пожить в таком "доме с историей". Не в безликой новостройке, а там, где стены помнят несколько поколений. Идиотская, романтическая мечта. Квартиру я нашел в районе Амалиенау. Старый немецкий фонд. Высоченные потолки, под которыми теряется свет люстры, скрипучий, но живой паркет, и странная планировка с длинным коридором. Риелтор, суетливая женщина с бегающими глазами, сдала мне её подозрительно дёшево. — Предыдущий жилец съехал быстро, — бросила она, торопливо подсовывая договор. — Сказал, климат не подошел. Сыро тут. Сыростью действительно пахло. Но это был не запах плесени или мокрого подвала. Пахло старой бумагой, пылью и чем-то неуловимо сладковатым. Как будто в серванте забыли вазочку с яблочным вареньем, и оно засахарилось лет пятьдесят назад. Первую неделю

Нижний Новгород — город, который стоит на слиянии двух великих рек. Место силы, как любят говорить эзотерики. Место, где граница между мирами тонка, как папиросная бумага, — добавлю я. Я живу здесь всю жизнь и всегда любил гулять на Стрелке. Есть что-то величественное в том, как желтые, тяжелые воды Волги принимают в себя более светлую Оку. Особенно вечером, когда город зажигает огни, а река превращается в черное, дышащее холодом зеркало. Но после того, что случилось в прошлый вторник, я больше не хожу к воде. Я боюсь, что в следующий раз у меня не хватит сил отвернуться. Тот вечер был странным с самого начала. Октябрь в этом году выдался теплым, но в тот день температура резко упала. Я стоял на благоустроенной набережной, возле ажурных пакгаузов, и смотрел на воду. Ветер стих, что для Стрелки редкость. Наступила ватная, неестественная тишина. Даже шум машин с Канавинского моста казался каким-то далеким, приглушенным. А потом с реки пополз туман. Это был не обычный осенний туман. Этот