Автор Вирджиния Соул

Леонтий позвонил ей в без четверти три. Вилена стояла на высоких ступеньках суда, прохладный ветер с реки дул ей прямо в лицо. На ногах — старые осенние ботинки с подклеенной подошвой. — Вилен, ты меня вообще слышишь? Меня утвердили! Банкет в пятницу, купи себе новое платье. Она прекрасно слышала. А ещё слышала, как за спиной секретарь сухо закрыла дверь приёмной, где ровно три минуты назад Вилена оставила заявление о расторжении брака. Входящий номер: 4817. — Поздравляю, — спокойно сказала она. И нажала отбой. *** Знаете, что в разводе самое трудное? Не решиться. Решилась-то она ещё прошлой зимой, когда тихо стояла в тёмном коридоре и слышала, как Леонтий вальяжно говорит кому-то по телефону: «Жена? Да она у меня без претензий. Сидит дома, борщи варит». Вилена тогда держала в руках его свежевыглаженную голубую рубашку. Молча повесила её на ручку двери, ушла на кухню и машинально поставила чайник. Сидела и долго слушала, как шумит закипающая вода. Одиннадцать долгих лет абсолютно без п

Юлиана узнала об этом в четверг. Позвонил Кондрат, и голос у него был такой, будто ему залили кипяток за шиворот. — Мать продала двушку. Я заехал проверить трубы, а там ремонт и чужие шторы висят. — Как продала? Кому? — Через агентство. Три миллиона двести. Договор зарегистрирован, всё чисто. — А деньги? Кондрат тяжело замолчал. Потом глухо выдохнул: — А деньги мать раздала, Юлиана. Раздала. *** Аполлинария Петровна жила совсем одна уже восемь лет. Старая хрущёвка в Бирюлёво, первый этаж, батареи зимой еле тёплые. Юлиана приезжала к ней только на Новый год и день рождения. Сын Кондрат заглядывал и того реже. Звонили по расписанию, по воскресеньям: три дежурные минуты, иногда пять. Юлиана всегда вешала трубку с лёгким сердцем: не жалуется, голос бодрый — значит, всё в порядке. И вот знаете, как это обычно работает? Человек ни на что не жалуется, и ты с облегчением решаешь, что ему хорошо. А он, оказывается, просто перестал надеяться, что его кто-то услышит. *** Теперь мать снимала кроше

Прасковью я не любила. Если честно — без красивых слов. От Герасима скрывала, но себе-то зачем врать. Десять лет я приезжала к ней на дни рождения с дежурным тортом из «Магнита» и сидела на кухне, пока Герасим чинил ей что-то в ванной. Прасковья чопорно разливала чай в чашки с золотой каёмкой и молчала. С соседкой Шурой через стенку она могла болтать часами, а со мной только двигала поближе вазочку с дешёвыми карамельками и говорила: «Бери». Одно слово. Знаете, что самое обидное? Я ведь искренне старалась. Первые два года из кожи вон лезла. Привозила ей хороший крем для рук, варила варенье — три литра, вишнёвое, вязала тёплые носки на зиму. Прасковья брала, скупо кивала и убирала всё в шкаф. Ни «спасибо», ни «как мило». Кивок — и на этом всё. На третий год я перестала стараться. Торт из магазина, чай, два часа натянутого молчания — и домой. *** Герасим однажды тяжело вздохнул и сказал: — Она не злая. Просто не умеет. — Что не умеет? — С людьми. С чужими. Ты для неё чужая. Так мы и жили

Кристина обратила на это внимание ещё в октябре, когда стала возить деда из поликлиники по субботам. Потап Ильич просил высадить его у ворот Восточного кладбища. Каждый раз. — Дед, давай до дома довезу. — Высади здесь. Через час заберёшь. В руках у него всегда были три гвоздики, обязательно красные. В ларьке у входа торговала женщина в пуховике, которая, завидев старика, заворачивала цветы заранее. Кристина поначалу решила, что дед ходит к бабушке Нине. Та умерла от инсульта семь лет назад, и тогда Потап Ильич три месяца вообще не выходил из квартиры. А потом начал ходить на кладбище. Дождь, мороз — всё равно шёл. Однажды в конце октября Кристина вышла из машины — замёрзла ждать. Пошла к бабушкиной могиле: знакомая ограда, лавочка, Нина Дмитриевна мягко улыбается с памятника в платье с васильками. Но деда рядом не было. Она увидела его сгорбленную спину далеко впереди. Дед шёл в дальний конец, к самым старым захоронениям, и Кристина тихо пошла следом. Он остановился у небольшой облупив

Элеонора стояла в подъезде с пакетом. Внутри пластилин, раскраска и два яблока. Дверь захлопнулась, за ней Гаврюша заплакал. Ему четыре, он услышал бабушкин голос и заплакал, потому что бабушка пришла, а внутрь не пустили. Элеонора так и осталась стоять в гулком подъезде с пакетом в руках. Внутри лежали свежий пластилин, раскраска и два крупных яблока. Перед её носом только что захлопнулась металлическая дверь, а по ту сторону вдруг горько заплакал Гаврюша. Ему всего четыре года, он прекрасно услышал бабушкин голос и расплакался, потому что бабушка-то пришла, а внутрь её почему-то не пустили. Позвонила ещё раз. Тишина. Она дрожащим пальцем позвонила ещё раз. В ответ — лишь глухая тишина. Вышла во двор, села на лавочку и так просидела сорок минут. Думала, что Святослав одумается. Или Юна выглянет. Не выглянула. Элеонора медленно вышла во двор, грузно опустилась на холодную лавочку и так просидела минут сорок. Всё глупо надеялась, что Святослав одумается и сменит гнев на милость. Или хот

Вода капала с потолка прямо на Кешкин рисунок. Альбомный лист над кроватью намок и сполз, оставив мокрый след. Кешка рисовал его два дня: дом, дерево и кривая собака с пятью ногами. Пять, потому что «четыре мало, мам, у неё же хвост тоже нога». С потолка текло в трёх местах. Розетку я вырубила первым делом. Линолеум вздулся пузырём, а обои в углу отклеились целой полосой. Кешка сидел на кухне, ел бублик и смотрел мультик. Ему четыре года, ему всё равно. У него бублик. А мне не всё равно. Ремонт я делала сама, три недели отпуска на это ушло, обои клеила с подругой, линолеум стелила на коленях. По пять тысяч в месяц откладывала. И вот, капает. Я вышла на площадку и позвонила в квартиру сверху. Дверь открыл мужчина, высокий, в очках с тонкой оправой, рубашка мокрая по низу. За спиной ведро, тряпки, половина коридора в воде. – Добрый вечер. Вы снизу? – Вы мне квартиру затопили! – Знаю. Шланг лопнул. Перекрыл. Извините. «Извините» он сказал так спокойно, что меня это взбесило ещё больше. Зн

Анфиса попросила об этом в коридоре, за минуту до кабинета. Стояла в туфлях, колготки поехали стрелкой. Смотрела снизу вверх и держала меня за указательный палец, как в три года. Мы с Анфисой живём вдвоём третий год. Лена не умерла. Просто однажды сказала: «Вася, я не могу больше. Не умею быть матерью». Положила ключи на тумбочку, а чемодан уже стоял в прихожей. Анфиса спала. Я стоял с мокрой тарелкой в руках и не знал, что ответить, а Лена уже вызвала такси. А за неделю до этого был торт с единорогом, четыре подружки и мультики на проекторе. Лена улыбалась, наливала детям сок. А через семь дней ушла. *** Родительское собрание было в шесть. Я пришёл в пять сорок, не зная, можно ли опоздать. Сел на заднюю парту. И вот скажите мне: почему парты в началке такие маленькие? Я метр восемьдесят три, колени упёрлись в столешницу, стул скрипнул так, что обернулись три мамы. За следующие десять минут подтянулись ещё девять. Двенадцать женщин и я. Одна, в сером пиджаке, окинула меня взглядом от к

Он позвонил в среду вечером. Без предупреждения, без «можно, я заеду». Просто голос в трубке, хриплый и чужой: – Фань, нам надо поговорить. Не по телефону. Можно приехать? И вот скажите мне, что нормальный человек ответит бывшему мужу, который год назад собрал чемодан и ушёл к Нюре? К Нюре, с которой мы с пятого класса. Вместе на выпускной шли, вместе ревели, когда мне Глашку рожать было страшно. Нормальный человек скажет: «Нет». А я сказала: «Приезжай». Потому что мне было интересно. Не больно, не страшно, а именно интересно. Как будто кино включили, а я знаю финал, но хочу посмотреть, как актёр до него доберётся. *** Ярослав появился через сорок минут. Открыла дверь, не дожидаясь звонка. Он стоял с пакетом, оттуда торчала коробка конфет «Коркунов» и бутылка сока, детского, яблочного. Для Глаши. Заранее купил. Продумал. Я посмотрела на него и не узнала. Лицо то же, но что-то ушло. Раньше он входил как хозяин, даже если забежал за забытой зарядкой. А тут стоял и ждал, пока пустят. Как

Вита знала этот жест. Ладони вверх, пальцы растопырены. Раньше так делал, когда она спрашивала, почему пришёл в три ночи. Теперь стоял перед Булатом и клялся, что бизнес давно продан. — Год назад закрыл, потому что рынок просел, — он при этом даже не моргнул. Вита промолчала. Два автосервиса, шиномонтаж и автомойка — всё это стабильно приносило тысяч четыреста чистыми в месяц. А теперь вдруг ничего. Взяло и испарилось. Булат снял очки: — Без доказательств я бессилен. По документам ваш муж — безработный с нулевым доходом. — Бывший муж, — Аким встал. — Если вопросов нет, я поехал. Дела. — Какие дела у безработного? — холодно спросила Вита. Аким усмехнулся и вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка. За восемь лет брака он ни разу голос не повысил, и это бесило больше всего, потому что кричать в ответ на тишину невозможно. *** Развод их тянулся уже третий месяц. Вита с дочкой жили в тесной однушке у её матери, и спать приходилось на жёстком раскладном диване. Мия каждый божий вечер спрашив

Степанида позвонила в половине девятого. Эльза как раз мыла тарелку и чуть не выронила телефон, когда увидела на экране «Степанида Ивановна». За четыре года их брака свекровь звонила от силы три раза, и всё исключительно по какому-то дежурному поводу. — Эльза, мне надо с тобой серьёзно поговорить. Не по телефону. Приедешь? Голос у неё звучал ровно и до скрипа сухо. Тридцать лет непрерывного стажа в бухгалтерии — по-другому она просто не умела. — Сегодня. Если можешь, конечно. Эльза-то могла. С работы её обидно уволили ещё два месяца назад, когда контору внезапно сократили. Муж Михей прекрасно об этом знал, только умело делал вид, что проблемы не замечает. *** Квартира Степаниды пахла варёной капустой, залежалой бумагой и резкими каплями корвалола. На деревянной вешалке в прихожей сиротливо висел старый мужской пуховик с аккуратной заплаткой на локте. Покойный свёкор умер семь лет назад, а его пуховик так никто и не убрал. Степанида неподвижно сидела за столом. Перед ней стояла чашка с