Дорогу осилит идущий

Захар Кузьмич глубоко затянулся. — А Семён читать-то по писаному не шибко горазд был, но молитву одну с детства знал. «Да воскреснет Бог». Бабка его учила. И вот стоит он, и эти слова сами из него выходят. Тихо, сипло. «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...» И крестится наконец — правильно, как надо. — И что? — И всё пропало, малой. Изба, мужики, Митька — будто сдуло. Стоит Семён посреди ночного бора, один. Полянки нет — болото вокруг. Чёрная вода, кочки, и тина пузырится. А он — на самом краю. Ещё бы шаг — и булькнул бы. Поминай как звали. Старик стряхнул пепел. — Назад он шёл до утра. Дороги не помнил. Вышел к Заречью, к околице, на рассвете. Седой весь стал. Понимаешь? За одну ночь — голова белая. Двадцать восемь лет ему было. ✦ ✦ ✦ — Деда, а ты его видел потом? — Видел. Он ко мне в тот же день и пришёл. Пешком от Заречья — обратно к нам, не домой. Сидел вот тут, на этой самой лавке, где ты сейчас. И трясся. Я ему водки налил — он не пил. Чаю не пил. Молчал часа три. Потом ра

В тот октябрь дожди зарядили с Покрова, земля раскисла, дороги превратились в чёрное месиво, и даже днём небо висело над Залесьем низкое, серое, будто заплесневелое сукно. Захар Кузьмич Лопатин сидел на лавке у печки и курил папиросу за папиросой. Внуку Кольке сказали — деда не трогать, он сегодня не в духе. Колька и не лез: видел, что старик смотрит в одну точку, на угол русской печи, где висел старый рушник с петухами. Смотрит так, будто что-то там читает. — Деда, а ты чего сегодня квёлый? — всё же не утерпел Колька к вечеру, когда за окном совсем стемнело. Захар Кузьмич перевёл на внука тяжёлый взгляд. Глаза у старика были выцветшие, водянистые, словно вылинявшие от долгой жизни. — Семёна вспомнил, — сказал он негромко. — Кореша моего, Семёна Прохорыча. Сегодня сорок лет, как его не стало. Аккурат в этот день. — А кто это? Старик долго молчал. Папироса дотлела до самых пальцев, и он сунул окурок в жестянку из-под леденцов. — Садись, расскажу. Только бабке потом не болтай — она этих

Зонт остался на столе. Все трое смотрели на него и молчали. — Ну и чёрт с ним, — сказала наконец Лидия Тимофеевна. — Зин, дай мне. Я возьму. Не пропадать же добру. — Лидия Тимофеевна, не берите, — тихо сказала Вера. — Да что ты, как маленькая! Какая-то бабка приснилась — и всё, паника. Бабка твоя сорок раз меня сама лечила, и я её любила, между прочим. Что она, плохого пожелает? Зонт как зонт. — Лидия протянула руку и взяла его за ручку. — О, тяжёленький. Хороший. Сколько отдала-то? — Лида, верни. — Ничего я возвращать не буду. — Лидия встала. — Вера всё равно не хочет. А что, на помойку выбросить? Я заберу. Спасибо, Верочка. Если что — приходи, я тебе самогонки налью. Она засмеялась — резко, по-бабьи — и понесла зонт к выходу. Уже в сенях слышно было, как она его раскрыла — щёлкнули спицы — и снова сложила. — Вот ведь баба, — сказала Зинаида с лёгкой досадой. — Чужого никогда не пропустит. ✦ ✦ ✦ Вера уехала через три дня. В городе закрутилась, забыла, постаралась забыть. Сон вспоминал

Бабку Прасковью схоронили в начале июня, когда в Вязовке только-только зацвела сирень. Запах стоял такой густой, что першило в горле, и Вера потом долго не могла отделаться от ощущения, будто этот сладкий дух пробрался ей под кожу и поселился там навсегда. Девяносто два года прожила старуха. Одна из последних в деревне, кто ещё помнил довоенное время. После похорон в бабкином доме осталась жить семья тётки Зинаиды — старшей дочери покойной Прасковьи, женщины крепкой, громкой, любившей весёлые застолья, но и не любившей разговоров о душе. ✦ ✦ ✦ Вера приехала к тётке через год, в июне же. Привезла гостинцев из города, две бутылки кагора и новенький складной зонт — чёрный, с лакированной деревянной ручкой, тяжёлый, дорогой. Купила перед самой поездкой, в большом универмаге на Тверской, потому что в прогнозе обещали грозы. — Ишь, какой барский, — сказала тётка, повертев зонт в руках. — С таким только в опере ходить. — Тётя Зина, ну какая опера! — Ладно, ладно. Завтра к матери пойдём? — Кон

Полночь в их дворе всегда наступала резко. Будто кто-то выключал звук. До одиннадцати ещё хлопали двери, визжали дети, гремели телевизоры через стены. А потом — всё. Только ветер между гаражами и редкое дребезжание лифта. Игорь любил это время. В пятьдесят лет бессонница становится чем-то вроде старого знакомого. Не врагом даже — соседом. Ты уже знаешь, когда она придёт, как будет сидеть рядом на кухне и смотреть, как ты пьёшь чай. Поэтому он выгуливал Ричарда ночью. Пёс был старый, умный, спокойный. Большой чёрный метис овчарки. Никогда не нервничал. Никогда не тянул поводок. Даже петарды его не пугали. Но в ту ночь всё было иначе. Они только вышли из подъезда, как Ричард остановился. Замер. Уставился в темноту между двумя машинами. Шерсть на загривке поднялась. — Ну что ты? — тихо сказал Игорь. Пёс не двигался. Потом вдруг жалобно заскулил. Не зарычал. Не гавкнул. Именно заскулил — как собаки скулят у ветеринара перед усыплением. Игорю стало не по себе. Он посмотрел туда, куда смотре

Через час нас собралось у избы Аникея девять мужиков. С ружьями, с топорами, с осиновыми кольями, которые молодой Гришка Лопаткин нарубил, пока я ездил за священником. Отец Власий приехал к рассвету, на телеге. Старый, седой, ему было под восемьдесят. Не сказал ни слова, только перекрестил каждого из нас и достал из мешка тяжёлую медную икону Богородицы — Казанскую, потемневшую от времени. — Идите, — сказал он. — Я буду читать. Аникеева изба стояла тёмная, с распахнутой дверью. В окно я разглядел: горница пуста. Стол, на котором мы пили, был перевёрнут. Бутыль с самогоном валялась на полу, и из неё всё ещё капало. — Вошёл туда — ищи в чулане, — сказал я отцу. — Он туда уволок Полкана. Может, и сам там. Мы вошли. Чулан был пуст. Только сухая собачья тушка лежала там же, где я её видел. Мужики, увидев Полкана, перекрестились в один голос. Аникея в избе не было. Мы вышли во двор. Отец Власий стоял у калитки, держал икону перед собой и читал — негромко, ровно, на старом церковном языке, ка

Очнулся я не за столом. Очнулся я в чулане. Голова раскалывалась. Во рту был вкус железа. Я лежал на холодном земляном полу, и сначала подумал, что ослеп, — такая была темнота. Потом нащупал в кармане спички. Чиркнул. И увидел. Чулан был маленький, в три шага. На полках стояли кадки и бидоны. А на полу, у самой моей ноги, лежал пёс. Тот самый, которого Аникей выкормил из щенка и звал Полканом. Старый рыжий пёс, который меня знал с малых лет и всегда вилял хвостом, когда я заходил к старикам. Полкан был мёртвый. Но не раздутый, с вываленным языком. Полкан был сухой. Шкура его обтянула рёбра, рёбра торчали как обручи у рассохшейся бочки. Глаза высохли в глазницах и стали как две мутные стекляшки. Пасть была разинута, и в ней не было языка — будто и язык усох, втянулся куда-то внутрь. Так же выглядела овца. Так же выглядела тёлка. Так же — я понял это с холодной ясностью, будто меня окатили водой, — так же выглядела в гробу Феодосья. Спичка догорела. Я сидел в темноте, прижавшись спиной к

Через неделю у Феодосьи начала падать скотина. Сначала овца. Утром Феодосья пошла в хлев — овца лежит, окоченелая, и шерсть с неё сыплется, как с подушки перо. Мать ходила глядеть, рассказывала: лежит овца, а будто и не лежит — будто скорлупа пустая. Под рукой проминается. Внутри — ничего. Потом тёлка. Потом старая коза Машка, которую Феодосья сама с рук выкормила. Все одинаково: высохшие, лёгкие, как солома. Будто кто высосал из них самую сердцевину, а оболочку оставил для виду. Феодосья пришла к нам — у самой щёки уже впали, кофта на плечах болталась. — Надюша, — сказала она матери. — Не могу я больше. Налей мне молока. Своего нет. Мать налила в крынку, дала ещё хлеба и творогу. Феодосья взяла, поблагодарила тихо, повернулась к двери. И уже на пороге, не оборачиваясь, сказала: — Это не он, Надюша. Мать так и осталась с полотенцем в руках. — Кто — не он? — не поняла она. — Аникей. Это не он с болота вышел. Это другое что-то. В его шкуре. Сказала — и пошла. А мать села на лавку и сидел

Деревня наша звалась Залужье и стояла она у самой кромки мхов — там, где Вологодчина уже не помнит, что она Вологодчина, и переходит в нечто иное, в землю без хозяина. С трёх сторон тайга, с четвёртой — болото, которое старики звали Вдовьим. Не потому, что в нём кто-то тонул, а потому, что мужики, ходившие за клюквой, возвращались иной раз такие, будто похоронили близкого. Ничего не рассказывали. Курили в сенях, а после долго смотрели в одну точку. Я тогда был молод, недавно вернулся со срочной службы, ходил гордым, в форменной фуражке, и думал, что мир уже весь мне понятен. Бабка моя, Прасковья Игнатьевна, на это посмеивалась: — Ты, Митенька, сначала зиму одну в Залужье отзимуй. А там посмотрим, всё ли тебе понятно. Бабка знала, о чём говорит. Прожила восемьдесят два года, схоронила деда, двоих сыновей и младшую дочь, мою тётку Лизу. Помнила и революцию, и войну, и голодную зиму сорок седьмого. Но рассказывать о том, что я вам сейчас расскажу, не любила. Когда я однажды пристал к ней