Всему есть предел | Рассказы

Когда Люба произнесла эту фразу, она даже не потрудилась оторваться от телефона. Просто сидела на моём диване, закинув ногу на ногу, листала ленту и между делом, как бы невзначай, как бы вскользь — воткнула нож. — Тебе уже поздно думать о детях, Вера. Смирись уже. Мне было тридцать девять. Не шестьдесят, не пятьдесят — тридцать девять. Но Люба всегда умела говорить так, словно зачитывала приговор. Спокойно, буднично, с лёгкой ноткой сочувствия, от которой хотелось выть. Я стояла на кухне, держала в руках чашку с остывшим чаем и молчала. Потому что возразить было нечего. Потому что три месяца назад мне поставили диагноз — бесплодие. Написали в карте чёрным по белому, объяснили про истощение яичников, про низкий резерв, про статистику и вероятности. Врач была очень профессиональна. Врач была очень деликатна. Врач говорила мягким голосом и предлагала «рассмотреть альтернативные варианты». Врача звали Александра Владимировна Орлова. И Люба не знала — не могла знать, — что Александра

В столовой было тихо. Слышно было только, как дышат трое людей, сидящих за столом. Свет люстры падал на бокал с красным вином, делая его похожим на темную кровь. Елена аккуратно отрезала кусочек мяса и смотрела, как сок растекается по тарелке. Странно, но она чувствовала себя спокойно. Будто смотрит спектакль со стороны и точно знает, чем он кончится, а актеры еще нет. Напротив сидел Кирилл. Ее муж. Пятнадцать лет вместе. Красивый, дорогой костюм, но Елена видела, как он напряжен. Рядом с ним, развалившись на стуле, сидела Вероника. «Подруга семьи», бизнес-партнерша. И, как, наверное, знал уже весь город, любовница Кирилла. Вероника была холеной, яркой и смотрела на все вокруг с легкой брезгливостью. Она крутила в пальцах бокал. — Знаешь, Лен, — протянула Вероника сладким, но ядовитым голосом. — Я все удивляюсь твоему терпению. Варить борщи, стирать, ждать мужа с работы... Это же прошлый век. Кирилл нервно хихикнул, но ничего не сказал. Он уже давно не защищал жену. — У каждого с

Майонез в салате «Оливье» наверняка скис бы мгновенно, если бы мог слышать интонацию, с которой Света произнесла эту фразу. Воздух за семейным столом сгустился, став плотным и липким, как плохо размешанное тесто. — С такой фигурой ты никому не нужна, — съязвила золовка, демонстративно отодвигая от себя тарелку с нарезкой и впиваясь взглядом в мой кусочек пирога. — Игорю, конечно, памятник надо поставить. За терпение. Мужчины любят глазами, Мариночка. А на что тут смотреть? На спасательный круг вокруг талии? Она победоносно обвела взглядом притихших родственников. Свекровь, Анна Петровна, деликатно кашлянула, делая вид, что очень увлечена разглядыванием узора на скатерти. Игорь, мой муж, сжал вилку так, что побелели костяшки пальцев. — Свет, прекрати, — тихо, но твердо сказал он. — А что я такого сказала? — Света невинно хлопала накладными ресницами, которые напоминали мохнатых гусениц. — Я же о её здоровье беспокоюсь. И о твоем эстетическом удовольствии. Сейчас время такое, братик,

Бордовая жижа, которая несколько минут назад была моим борщом, стекала по белоснелоному фасаду кухонного гарнитура. Капала на дорогой ламинат. Впитывалась в стыки. Свекла, капуста, мясо — это выглядело как место преступления. Так и было. Убийство моего самоуважения. Третий месяц. — Помои! — рявкнула Галина Петровна, швырнув пустую кастрюлю в мойку. Металл грохнул о камень так, что заложило уши. — Я сказала: в моем доме свиней не кормят. Твой борщ собака жрать не станет. Я молчала. Сжимала кулаки, ногти впивались в ладони. Боль отрезвляла. Она смотрела на меня с улыбкой, в которой читалось абсолютное превосходство. Власть. Безнаказанность. — Что молчишь, Леночка? — елейно протянула она, вытирая руки о мое полотенце. — Сказать нечего? То-то же. Потому что в моем доме ты — никто. Пустое место. Приживалка. Она не знала одного. Сегодня «никто» приготовила ей блюдо, которое подают холодным. И это был не борщ. *** Всё началось три месяца назад. В дождливый ноябрьский вторник. Мы с Оле

Домашний ужин подходил к концу, муж отодвинул от себя пустую тарелку. В ту секунду я ещё не знала, что этот жест «от себя» разделит мою жизнь на «до» и «после», но холод, пробежавший по спине, был настоящим. Олег сидел напротив, аккуратно вытирая губы салфеткой. Его лицо, такое родное за семь лет брака, вдруг стало чужим. Словно маска из воска. — Лен, я ухожу, — сказал он буднично, будто сообщал, что закончился хлеб. — И, чтобы не было истерик: я ухожу к женщине, которая мне соответствует. Я замерла. Суп в тарелке остывал, превращаясь в жирную, неприятную лужицу. — Соответствует? — переспросила я, чувствуя, как голос садится. — В каком смысле? Олег откинулся на спинку стула. В его взгляде читалось превосходство, смешанное с брезгливостью. — Во всех, Лена. Во всех. Карина — женщина другого полета. Она не считает копейки до зарплаты, как ты. Она не носит пальто три сезона подряд. Она — финансовый директор крупного холдинга. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Прости за прямо

Звук застегивающейся молнии на чемодане прозвучал слишком громко в тишине спальни. Звук резкий. Окончательный. Я сидела на краю нашей огромной кровати, сжимая в руках край одеяла. Андрей стоял у шкафа, методично укладывая рубашки. Он делал это с пугающим спокойствием, словно собирался в очередную командировку, а не разрушал десять лет нашей жизни. — Ты всё слышала, Алина, — бросил он через плечо, не удосужившись даже взглянуть на меня. — Я не собираюсь тратить остаток жизни впустую. Мужчине нужны наследники. Это биология. Ничего личного. Ничего личного. Десять лет брака. Сотни попыток. Тысячи слёз. И теперь — «биология». — Мы могли бы попробовать ЭКО еще раз, — мой голос дрогнул, но я заставила себя договорить. — Врач сказал, что шансы есть. Андрей резко захлопнул чемодан. Он повернулся, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего. Не злость. Не ненависть. Равнодушие. Холодное, ледяное равнодушие человека, который уже всё решил и мысленно живет в другом месте. — Хватит

— Вон отсюда. И хлам свой забери. Чтобы духу твоего здесь не было через десять минут. Чемодан с глухим стуком приземлился в грязь у моих ног. Я стояла под проливным дождем, глядя, как тяжелая дубовая дверь — та самая, которую папа заказывал у итальянских мастеров, — захлопывается перед моим носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Финальный. Бесповоротный. В окне второго этажа, там, где раньше был папин кабинет, мелькнул силуэт Регины. Она даже не скрывала торжества, держа в одной руке бокал с мартини, а другой поправляя шелковую штору. Ей было сорок, она была красива той хищной, глянцевой красотой, которая пугает больше, чем привлекает, и она только что выиграла войну. По крайней мере, она так думала. Я посмотрела на свой старый чемодан, мокнущий в луже. В нем была вся моя жизнь: пара свитеров, ноутбук и фотография, где мы с папой смеемся на рыбалке. Смеемся так, как больше никогда не будем. — Ну что, принцесса, карета подана? — крикнул охранник из будки, ухмыляясь. Он всегда

— Шампанское сегодня горчит, или это просто привкус твоих слов? — я крутила ножку бокала, глядя сквозь золотистые пузырьки на человека, которого любила десять лет. Кирилл поправил манжеты своего нового пиджака. Бриони. Купил вчера, с первой представительской карты. Он даже не смотрел мне в глаза, его взгляд блуждал по залу ресторана, словно он уже искал кого-то более подходящего для его нового статуса. — Лера, давай без драм. Ты же умная женщина. Ну, была когда-то, — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на трещину на льду. — Я теперь региональный директор холдинга. Это другой уровень. Другие люди. Другие требования к спутнице. — Требования? — тихо переспросила я. — Я думала, мы семья. — Семья — это когда двое гребут в одной лодке. А ты... ты якорь, Лера. Ты застряла в своем фрилансе, в этих дешевых свитерах и борщах. Мне нужна витрина. Женщина-статус. Я подам на развод, ты мне больше не ровня. Квартиру я оставлю тебе, так и быть. В ипотеке, правда, еще пять лет платить, но ты

Елена со всей силы швырнула телефон на диван, словно он был ядовитой змеей, только что ужалившей её в самое сердце. — Надеюсь, тебе там так же хорошо, как и мне здесь одной! — выкрикнула она в пустоту квартиры, повторив только что написанную фразу, и её голос, дрожащий от истерики, эхом отлетел от холодных стен. Фраза была отправлена. Сообщение улетело в цифровую бездну, туда, где уже третий месяц пропадал её муж, Максим. Статус «Доставлено» вспыхнул мгновенно, как приговор. Елена стояла посреди гостиной, обхватив себя руками, и чувствовала, как внутри разрастается черная дыра. Она ждала. Ждала, что сейчас экран загорится, что он позвонит, начнет оправдываться, кричать, врать — что угодно, лишь бы не эта звенящая, мертвая тишина. Но телефон молчал. Он лежал на обивке дивана темным прямоугольником, равнодушный к тому, что жизнь его владелицы только что полетела под откос. Всё началось еще в октябре. Сначала это были безобидные поездки на пару дней. «Лен, надо в филиал смотаться, там а

Ключ уперся в металл и не повернулся. Артем нахмурился, дернул плечом и попробовал снова. Ничего. Личинка замка была другой. Новенькой, блестящей, пахнущей заводской смазкой, а не привычной ржавчиной, которую он знал с детства. В груди кольнуло — коротко, остро, как от удара прикладом. Он отступил на шаг, глянул на номер квартиры. Сорок восемь. Все верно. Третий этаж, облупившаяся краска на перилах, знакомая надпись маркером на стене, которую они с пацанами сделали еще в девятом классе. Дом его. Дверь — чужая. Артем нажал на звонок. Мелодия за дверью тоже изменилась. Вместо привычной трели раздалось модное электронное «дин-дон». Шаги. Шелчок. Дверь приоткрылась, но не нараспашку, а на длину цепочки. В щели показалось заспанное лицо мужчины лет сорока в майке-алкоголичке. — Тебе чего, солдат? — Мне бы домой, — голос Артема прозвучал хрипло. Год в казарме научил его говорить громко, но сейчас связки свело спазмом. — Это квартира Логиновых. Я Артем. Сын. Мужик почесал небритую щеку, с