Егор Толубаев | Короткие рассказы о пустяках и вечном

Колька Сибиряков работал механизатором в колхозе «Заря коммунизма» двадцать три года. С тех самых пор, как выпустился из училища. Тракторов на своём веку переменил — не счесть. Были и допотопные «С-80», которые глохли на каждом бугре, и видавшие виды «ДТ-54», вечно текущие маслом. Но нынче Кольке выпала удача: дали новенький «МТЗ-80», краснобокий, с чистенькой кабиной, от которой пахло заводом, краской и счастьем. Колька обошёл трактор кругом, потрогал пальцем шины, поцокал языком. Хорош, гад. До вечера он возился во дворе: протирал стёкла, подтягивал гайки, просто сидел в кабине и крутил баранку. Жена Зинаида два раза звала ужинать — не пошёл. Сидел, курил в форточку и улыбался. — Женился бы на нём, что ли, — сказала Зинаида, выглядывая с крыльца. — Прямо носишься. — Цыц, женщина, — отмахнулся Колька. — Это не трактор, это мечта. Ночью он спал плохо. Выглядывал в окно — стоит ли мечта на месте? Стояла. Месяц светил на кабину, и она блестела, как ёлочная игрушка. А утром случило

Первую вещь, которую я запомнил, был запах. Запах тёплого молока, сухого сена, ласковых рук, пахнущих землёй и квашеной капустой, и чего-то ещё, горького и пронзительного, что я потом много лет буду ловить в воздухе поздней осенью — запах увядания. Моя старая хозяйка брала меня на руки, и её сухие пальцы медленно гладили мою спину, от холки до хвоста. Она говорила со мной тихим, хрипловатым

Дорога стелилась серой лентой меж мокрых, по-осеннему чёрных елей. Ольга вела машину молча, украдкой поглядывая на мать, прикорнувшую на пассажирском сиденье. Та спала беспокойно, её лицо, когда-то круглое и румяное, теперь напоминало сморщенное яблоко, забытое на ветру. Болезнь, название которой звучало, как приговор, холодный и безжалостный, украла у Анны Степановны последние годы, вынимая из

День третий. Или четвёртый. Петя уже сбился. Сутки слились в одно белое, воющее, бесконечное сейчас. То, что началось, как обычная непогода, перешло в нечто ненасытное и всепоглощающее. Оно стёрло тайгу, небо, солнце. Стены зимовья, прокопчённые, кривые, со щелями, заткнутыми мхом, держались из последних сил. Они же были их последним рубежом: выйти за порог значило исчезнуть. Белая тьма за окном

Тёплой августовской ночью, когда роса уже серебрила паутину на заборе, а в небе проступало бледное свечение Млечного Пути, дядя Саша сидел у сторожки на краю колхозного поля. Ему было за семьдесят, но в его осанке всё ещё угадывалась морская выправка — прямая, как мачта, спина, разворот широких плеч. Жизнь обтесала его, как обтесывает вода камень. Сняла с него всё мягкое. Руки стали жилистыми,

Если у времени есть вкус, то у моих четырнадцати лет он был такой: горький дым «Примы», что я тайком попробовал с пацанами на гаражах, и приторная сладость конфет «Лайма», которые однажды принесла с работы мать, бережно завернув их в салфетку. Наш городок лежал в низине меж двух холмов, как застрявшая в горле кость. Он не жил — доживал. Середина девяностых, казалось, застыла здесь намертво, врезавшись в землю ржавыми скобами. Весь городской пейзаж состоял из трещин. Трещины в асфальте, куда проваливались колёса редких рейсовых автобусов и машин. Трещины в штукатурке пятиэтажек, похожих на подгулявших барышень, потерявших былую стать. Да я и сам был такой трещиной — худым, нескладным подростком, который не знал, куда себя деть. Зато я хорошо знал главный закон этого места: чтобы не провалиться сквозь тонкий лёд здешней жизни, нужно было или быть незаметным, или казаться крепким. Я выбирал второе, но получалось плохо. Вся сила была пока что подростковой, угловатой, а желание казаться в

Василий считался в деревне Озерки справным мужиком. Слово такое было — справный. Оно значило куда больше, чем просто «зажиточный» или «работящий». Оно значило — дом с резными наличниками, покрашенный в голубую краску, который не стыдно и на выставку послать. Оно значило — два трактора в сарае: один старый, «Беларус», для грязной работы, а другой, новенький, мини-трактор импортный, — гордость Василия, которую он по воскресеньям выкатывал, чтобы просто полюбоваться. Оно значило — полный двор живности, где даже гуси ходили какие-то особенные, белые-белые, будто их каждый день мыли с мылом. И жена у Василия была справная — Алевтина, женщина плотная, румяная, с руками, что ловко управлялись и с тестом, и с косой. И дети учились в городе, в институтах. Все было справно, ладно, вымерено циркулем и отутюжено. А через забор, в избе, что косилась на бок и дышала запахом старого дерева и дыма, жил Санька-пьянь. Собственно, пил он не постоянно, а запоями. Меж запоев Санька мог неделями мастерит

Дождь хлестал по крышам, по огородам, сбивал белесую пыль с дороги, превращая ее в липкую, разбухшую глину. Он барабанил по подоконнику избы, где сидел Колька и мрачно смотрел на залитый мир. Лето было на исходе, и каждый дождик отнимал у него кусочек каникул, грозя превратить в слякоть и лужи последние вольные деньки. Но вот что-то стукнуло в небе, будто огромная дверь захлопнулась. Дождь разом прекратился. Из-за туч выползло солнце, робкое, промытое, и принялось с усердием парить землю. Пар поднялся от крыш, от земли, закурился сизой дымкой над лужами. Колька высунулся в окошко, втянул носом влажный, пьянящий воздух — пахло мокрой травой и чем-то очень свежим, новым. И тогда он увидел. Над лесом, перекинувшись с самого края света и уперевшись другим концом куда-то за дальнее поле, встала радуга. Не бледная полоска, нет. Она была неестественно яркая, густая, будто нарисованная новой акварелью прямо по небу. Каждый цвет кричал, пел свою песню. И казалось, что тот край, где она каса

Стёпкина яблоня Тот день, двадцать второе июня, запомнился Стёпке металлическим голосом из чёрной тарелки репродуктора, от которого у матери выскользнула из рук чашка и разбилась с тихим, зловещим звоном. И тишиной, которая наступила после этого. Отец медленно встал из-за стола, и лицо его стало строгим и каменным.  Стёпке, в его семь лет, было не до конца понятно это слово – «война», но сердце сжалось в комок от общей тишины и бледности матери. Сборы были недолгими. Вещмешок, в который отец сложил самое необходимое с какой-то обречённой точностью, крепкие рукопожатия соседей, сдержанные слова наказа. Стёпка молча ходил за отцом, впитывая его образ: широкие плечи, знакомый запах махорки и твёрдая поступь. Он боялся моргнуть, чтобы не упустить ничего. Перед самым уходом, когда уже гудели моторы грузовиков у сельсовета, отец вдруг остановился посреди горницы, взял за плечи Стёпку, посмотрел на плачущую мать и сказал коротко: — Не провожайте. Сына на минуту. Они вышли во двор. Солнц