Сюжеты российской и всемирной истории

Вторая половина XIX века — это время, когда Россия словно просыпается от векового сна. За спиной — крепостное право, тяжёлое и незыблемое, как глыба. Впереди — капитализм, неизвестный, пугающий и манящий одновременно. В деревнях гудят ярмарки, в городах вырастают фабричные трубы, а в умах людей сталкиваются старое и новое: традиция и рынок, община и частное хозяйство. Русская деревня, этот вечный символ земли и труда, оказывается в самом центре исторического водоворота. Именно здесь, в тиши полей и под гул колёс на просёлках, решается судьба империи — будет ли она великой капиталистической державой или увязнет в собственных противоречиях. Отмена крепостного права в 1861 году стала рубежом эпох. Миллионы людей формально обрели свободу, но не обрели достатка. Земля — главный источник существования крестьянина — осталась в руках помещиков и государства. Выкупные платежи, малоземелье, зависимость от общины — всё это создало новое, парадоксальное положение: крестьяне уже не рабы, но ещё не

Вторая половина XV века стала для Кастилии временем не только внешних вызовов, но и внутренней борьбы, едва не поглотившей страну. В центре этих событий — король Энрике IV Бессильный (1425–1474), человек мягкий, но слабый, в эпоху, когда от монарха требовали решительности, воинской силы и безупречной династической политики. Его правление стало ареной интриг, заговоров и смут, из которых в итоге родилась Испания времён Католических королей. Когда Энрике IV вступил на трон, ничто не предвещало беды. Народ сначала верил, что он принесёт Кастилии мир и порядок. Однако его личная жизнь быстро стала предметом насмешек и политических интриг. Первый брак с добродетельной Бланкой Наваррской оказался бездетным. Придворные злословили: виновен в этом было не бесплодие супруги, а сам король. После развода он женился на португальской инфанте Хуане, умной и амбициозной женщине, мечтавшей о короне. Но вместо брачного счастья её ждали унижения: король пренебрегал женой, окружая себя фаворитками и устра

В марте 1801 года в мрачных залах Михайловского замка грохотали шаги заговорщиков. «Умолк рев Норда сиповатый, закрылся грозный страшный взгляд…» — державинские строки стали почти официальным эпитафием императору Павлу I. Его гибель не вызвала ни траура, ни слёз. Адмирал Александр Шишков вспоминал: чиновники обнимались и целовались, поздравляя друг друга «с каким-то торжественным приключением». В Петербурге царило чувство облегчения: тирания подошла к концу. Причины народной радости были куда глубже дворцовых интриг. Павел превратил моду в инструмент власти. Он объявил войну «злейшим врагам государства» — круглым шляпам, фракам и жилетам. Всем, от генерала до отставного чиновника, велено носить прусскую форму: мундир с тугими крагенами, ботфорты, шпагу на пояснице, напудренный парик с длинной косой и огромную трость почти в сажень длиной. Петербуржцы сетовали: «Зашумели шпоры, ботфорты, тесак, и будто бы по завоевании города ворвались в покои военные люди…». Для жителей империи мунд

История Российской империи знает немало государей, чьи имена стали символами побед, славы и кровопролития. Но среди них особняком стоит фигура императора Александра III — человека, который, обладая всей полнотой власти, предпочёл войне мир, спокойствие вместо авантюр и внутреннее созидание, а не внешние завоевания. Его царствование стало редким примером того, как сила государства может расти не через победы на поле боя, а через твердую руку, уверенно державшую меч в ножнах. Александр III вошёл в историю под прозвищем Миротворец. За 13 лет его правления Россия не вела ни одной крупной войны — лишь одно незначительное столкновение на окраине империи, у Кушки в 1885 году. Для державы, привыкшей к маршам, походам и парадам, это было почти чудом. Однако миролюбие императора не было проявлением слабости или трусости. Оно рождалось из глубокого личного убеждения: война — это не героизм, а трагедия, не торжество славы, а бессмысленное кровопролитие. При всей своей мощи, Александр III не был «р

Когда мы говорим о причинах поражения Белого движения в Гражданской войне, на ум приходят знакомые объяснения: слабая идеология, отсутствие массовой поддержки, внутренние раздоры. Но за этими политическими и военными факторами стояла другая, куда менее броская, но фатальная причина — финансовый крах. Генеральские диктатуры Белого движения не сумели создать устойчивую экономику, не справились с инфляцией и не смогли наладить денежное обращение. Без денег рушились армии, снабжение, транспорт и сама вера людей в «спасителей России». История государственных финансов Белого юга долгое время оставалась почти не исследованной. Даже эмигранты, писавшие мемуары в 1920–1930-х, редко касались этой темы — слишком больно было вспоминать не героические атаки, а обесцененные бумажки, за которые не купишь даже мешок муки. Только в конце XX века историки и бонисты — специалисты по денежным знакам — начали подробно изучать, как Деникин и его правительство пытались управлять финансами в условиях разрухи

Говоря о советской экономике времён Брежнева, мы привычно употребляем выражение «эпоха застоя». Но что именно застыло — система, люди или идеи? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно заглянуть внутрь самой структуры советского хозяйства, где сталкивались интересы армии, промышленности и простого потребителя. Структурная политика всегда была для советского руководства вопросом стратегическим. Но если сталинская и хрущёвская эпохи отличались резкими поворотами — индустриализацией, коллективизацией, «кукурузной лихорадкой», — то при Брежневе ставка делалась на стабильность. Руководство предпочитало плавное, спокойное развитие без потрясений. Быстрых перемен опасались — не потому, что их не хотели, а потому, что в них не видели необходимости. При этом в центре внимания оставались три вечных пропорции советской экономики: между потребительским, инвестиционным и военным секторами. На первый взгляд, всё выглядело рационально: каждый из них обеспечивал нужды государства. Но именно соотношение ме

История России эпохи Петра I полна драматичных фигур, чьи судьбы напоминают остросюжетные романы. Одним из таких персонажей был Пётр Андреевич Толстой (1645–1729) — предок великого писателя Льва Толстого, человек, которого современники называли «в уме зело острым и великого пронырства». За свою хитрость и изворотливость он получил прозвище «шарпенок», и судьба его тесно переплелась с великими преобразованиями Петра I. Сегодня имя Толстого чаще всего связывают с «делом царевича Алексея», но есть в его биографии эпизод, заслуживающий особого внимания. Речь идёт о его заграничном путешествии 1697–1699 годов, когда пожилой московский стольник впервые оказался в Европе и вёл подробный дневник — одно из самых ярких свидетельств того, как Россия открывала для себя Запад. Путь Толстого к вершинам власти начался далеко не сразу. Потомок древнего черниговского рода, он долго влачил скромное существование в провинции. Взлёт произошёл при царевне Софье: Толстой активно участвовал в стрелецком бунт

987 год. Середина тёплого, долгого лета. В соборе в Нуайоне епископы и знатные вельможи поднимают руки в знак согласия: новым королём Франков становится Гуго Капет. С этого момента начинается династия, которой суждено будет править Францией почти восемь столетий, вплоть до Великой французской революции. Для современных французов это имя всё ещё звучит с особым оттенком древнего величия. Недаром в 1987 году страна шумно отмечала тысячелетие воцарения первого Капетинга — праздники, выставки, телевизионные циклы и лавина новых книг об истории монархии показали, что память о 987 годе жива и сегодня. Но вот что парадоксально: для профессиональных историков этот год не кажется ни революцией, ни даже настоящим переломом. Ведь Робертины, род Гуго Капета, уже давно стояли рядом с троном — почти столетие. Они поочерёдно делили власть с потомками Карла Великого, а его отец, Гуго Великий, носил титул «герцога франков» и фактически правил страной от имени слабых королей. Так что формально — ничего

Тысячу лет назад Русь была совсем иной — не по законам, не по одежде и не по привычкам, а по самой логике жизни. Для человека XI–XIII веков мир представлялся целостным и непрерывным: в нём не существовало разделения на «частное» и «общественное», «религиозное» и «светское». Всё было едино — жизнь, труд, вера, даже смерть. Человек в Древней Руси не мыслил себя вне рода, семьи, земли и веры. Он был частью огромного, но понятного миропорядка, где каждый поступок имел духовный смысл. И если мы сегодня ищем в истории черты «национального характера», то именно в этой эпохе они проявляются особенно ясно. Древнерусский человек жил не «для себя», а «вместе с другими». Род, семья, община — всё это было опорой и смыслом. Отдельная личность ценилась не по индивидуальным достижениям, а по её участию в общем деле. Русь XI века ещё хранила пережитки язычества, где мир делился на «свой» и «чужой». Но с принятием христианства восприятие жизни изменилось. Человек теперь видел в себе не просто часть рода

В начале XIV века, когда морские пути Востока ещё только превращались в артерии мировой торговли, на перекрёстке древних морских дорог возникло государство, которому суждено было стать жемчужиной Индийского океана. Его основатель, шейх Кутуб ад-Дин Тахамтан, человек, о котором восточные летописи говорят как о властелине мудром и щедром, задумал создать державу, где богатство моря и труд людей соединятся в одном — в процветании. Так родилось Королевство Ормуз. На острове у теснины Хурмуз, в проливе, разделяющем Персидский и Оманский заливы, в 1311–1315 годах Кутуб ад-Дин заложил Новый Ормуз — город, которому суждено было стать воротами Востока. Стратегическое положение острова определило судьбу будущего государства: отсюда открывался путь из Месопотамии в Индию и Китай, в Африку и Южную Аравию. По старинным преданиям, воды Персидского залива назывались морем Фарса — по имени Фарса, потомка Ноя. Через этот залив, по узкой «теснине Хурмуз», шли корабли, нагруженные шелками, специями, драг