Истории любви

Лиза нашла эту фотографию через двенадцать лет. Закат, школьный двор, качели, ржавая цепь и мальчишка в растянутом свитере, который смеется, запрокинув голову. Она не помнила, кто сделал снимок. Но помнила, как пахло в тот вечер — скошенной травой, первой прохладой и его одеколоном, дешевым, «Шипр», от которого щипало нос. Она провела пальцем по выцветшему глянцу. Костя. Имя, которое она не произносила вслух одиннадцать лет, четыре месяца и… сколько там? Она сбилась со счета на втором курсе универа. В их классе он появился внезапно — как ветер, который врывается в распахнутую форточку. Первого сентября, когда все уже обнимались и примеряли новую форму, дверь скрипнула, и вошел он. Джинсы, выцветшие на коленях, портфель, перемотанный синей изолентой, и глаза. Серые. Нет, не серые. Цвета набухшей тучи перед грозой. — Костя, — сказал он учительнице. — Из Саратова. Посадили его позади Лизы. Она слышала, как он дышит, как перелистывает страницы, как чертит что-то в тетради. На первой пер

(для тех, чья душа – на грани) Не говори мне «вечность» – это ложь,  когда в груди лишь пепел да разрывы.  Любовь – не праздник. Это дрожь,  что разливается по жилам терпким сливом.  Она приходит не в броне лучей,  а в шрамах лун, что точат ночь подолом,  в оборванных «привет» и «поскорей»,  в молчании, что стало нашим полем.  Ты помнишь, как вдвоем мы тишину  прессовали в ладонях до кровавых ран?  Как снег кружил – слепая метель одну –  а мы кричали в ветер бездыханный?  Любовь – не сад. Она – шов на ткани тьмы,  где свет – игла, а боль – шелковая нить.  Ты – голос, что зовет сквозь глухоту тюрьмы,  я – эхо, что не в силах позабыть...  Она убивает. Да. Но и живит  дыханьем ледяным у рваных ран.  Палит дотла. Но пепел говорит:  «Взгляни – росток пробился сквозь бурьян».  И пусть в глазах – лишь соль потухших слез,  а в сердце – выжженный войной чертог...  Любовь – не рай. Напрасный вопроc?  Она – рассвет, что выпил тьму как смог.  Любовь – как пуля из тишины,  что бьет не в ло

Анна не помнила цвета неба. В её мире не было палитр — лишь звуки, запахи и вибрации, сплетающиеся в причудливый узор. Слепота стала её языком с детства: пальцы читали шероховатость коры как поэзию, шепот дождя по крыше заменял картины. Она работала керамисткой — создавала вазы, которые «пели» при ветре, и чаши, повторяющие форму ладоней. Люди говорили: «Как жаль...», но Анна лишь улыбалась: «Жаль тех, кто не слышит, как цветёт глина». Он ворвался в её жизнь буквально — с грохотом упавших ящиков и матом. Анна несла готовые работы в галерею, когда мужчина, спешащий на встречу, сбил её с ног. Черепки рассыпались по тротуару как хрустальные слезы.  — Чёрт! Вы... вы целы? — его руки дрожали, ощупывая её локти.  — Ваши часы громко тикают, — ответила Анна, отстраняясь. — И пахнете кофе... и чем-то горьким.  Его звали Марк. Он был архитектором, чьи чертежи покоряли города, но не могли спасти брак. Развод оставил в нём ощущение глухоты — будто мир говорил на языке, которого он не понимал.

Она перечитывала его сообщение в пятый раз: *«Завтра в 19:00 у фонтана? Если не передумаешь...»*. Юля зарылась лицом в подушку. «Не передумаешь» — это же намёк, что он боится отказа? Или проверка? Руки дрожали, когда она писала: *«Приду»*, добавив смайлик с сердечком... и тут же удалив его.  Весь день Юля вела себя как шпионка под прикрытием:  — Платье или джинсы? — дергала подругу Соню по видео.  — Он же предложил фонтан! Значит, романтик. Платье!  — Но если будет холодно?  — Умри красиво, — засмеялась Соня.  Она надела синее платье в горошек, которое «умещало в карманах всю её смелость», как писала бабушка при покупке. Проклятые колготки порвались дважды. Тушь потекла от нервных слёз. А духи пахли так сильно, что кот чихнул три раза.  «Всё пропало», — подумала Юля, выбегая из дома.  Он стоял спиной, рассматривая струи фонтана. В свитере цвета лесной хвои и с гитарой за плечом (зачем гитара?!). Юля замерла в трёх шагах, вдыхая запах жареного миндаля с лотка.  — Опоздала на 10 ми

Они встретились в сентябре, когда город еще пах летом — карамелью от жары и пылью фонтанов. Лера возвращалась с лекций, уставшая и злая на мир, а он стоял на остановке, читая «Мастера и Маргариту» в потрепанном переплете. «Этот автобус уже не придет», — сказала она, указывая на расписание. Артем поднял глаза, и Лера навсегда запомнила этот взгляд: зеленый, как первые листья после дождя, и такой же беспокойный.  Они ездили на велосипедах в заброшенный парк, где ржавые качели скрипели под тяжестью их смеха. Артем учил ее различать созвездия, называя их своими именами: «Вон там — Лерина Улыбка. А это — Моя Паника перед экзаменами».  Он целовал ее в шею, когда они прятались от дождя под крышей старого павильона, и шептал:  — Ты мое вечное лето.  Но осень пришла слишком быстро. Артем получил стипендию в университете за границей. «Всего на год», — убеждал он, разглядывая билеты. Лера кивала, глотая ком в горле.  Первые месяцы они звонили каждый день. Артем рассказывал о снежных бурях в

На окраине старинного кавказского села, где горы целовали облака, стоял дом Алины. Ее отец, Руслан Ибрагимов, был потомственным овцеводом, чья семья хранила традиции как священные скрижали. Алина, с горящими глазами и книгой стихов Ахматовой под подушкой, мечтала о мире за перевалами — о университете, о свободе выбора... и о нем. О том, чье имя она не смела произнести вслух.  Марк приехал в село в душный июльский полдень. Молодой этнограф из Питера, он снимал комнату у дальних родственников Алины, чтобы изучать древние обряды. Его русые волосы, смех без оглядки через плечо и привычка спорить со старейшинами о «прогрессивном будущем» вызывали шепотки за спиной: «Чужак. Без рода. Испортит девок».  Они встретились у родника, где Алина набирала воду. Марк попросил помочь перевести горскую легенду. Его пальцы случайно коснулись ее запястья, когда он протягивал блокнот, и она отпрянула, будто обожглась. Но к вечеру в ее тетради появились строчки: «Он говорит о свободе как о воздухе. А я

Они встретились 21 июня 1941 года на выпускном вечере в ленинградской школе. Лидия в белом платье, сплетенном из бабушкиных кружев, смеялась, подбрасывая в воздух беретку. Сергей, застенчивый скрипач из параллельного класса, играл вальс Шостаковича, украдкой следя за ней. Ночь была теплой, пахла сиренью и надеждами. Никто не знал, что через несколько часов мир расколется на «до» и «после».  В 4 утра Лида проснулась от гула. Сперва подумала — гроза. Но когда выглянула в окно, увидела, как в небе, пронзаемом лучами восходящего солнца, плывут черные кресты. Первая бомба упала на вокзал.  Сергея мобилизовали через три дня. Они стояли у эшелона, и он, стискивая ее пальцы, повторял:  — Это ненадолго. К осени разобьем их…  Она сунула ему в карман гимнастерки свою фотографию, где была снята в том самом белом платье. На обороте — строчка Ахматовой: «Но если встретиться придется снова…» Первое письмо пришло в сентябре. Конверт пах гарью и дегтем:  «Лидуся, мы отступаем. Под Смоленском хоро

Лиза разбирала чердак старого дома, доставшегося ей от бабушки. Пыльные сундуки, пожелтевшие фотоальбомы, фарфоровые куклы с потрескавшимися лицами… И вдруг — маленькая жестяная коробка, перевязанная лентой. Внутри лежало письмо. Конверт был надорван, адрес написан небрежным почерком: «Валентине Васильевой. Саратов, ул. Садовая, 17». Дата — 12 июля 1943 года. Лиза развернула листок, и запах прошлого — сухие ноты лаванды и грусти — окутал ее.  «Валя, сегодня под Берлином шел дождь из пепла. Но я все равно видел твое лицо…» 1941 год. Валя, студентка мединститута, впервые увидела Николая на выпускном балу. Он был курсантом летного училища — высокий, с ямочкой на щеке, которая появлялась, когда он смущался. Они танцевали под «Утомленное солнце», и он шептал ей на ухо стихи Есенина, которые сам сочинил в казарме.  — Ты моя пятая стихия, — смеялся он, кружа ее. — После земли, воды, воздуха и огня.  Он улетел на фронт через неделю. Первые письма приходили часто:  «Валюша, сегодня сбил «