Meow Cat JDVP

— А ты не много ли на себя берешь, девочка? Это теперь и мой дом, привыкай, — ледяной голос свекрови прозвучал как приговор, от которого по спине пробежали мурашки, но не от страха, а от внезапного осознания чудовищной реальности. Я стояла в прихожей собственной квартиры, сжимая в руке мокрый зонт, и не могла поверить своим глазам. Капли дождя стекали с плаща на ламинат, образуя темную лужицу, но мне было все равно. Мир, который я строила по кирпичику последние пять лет, рушился прямо на глазах, рассыпаясь в пыль под тяжелым, уверенным взглядом женщины, сидевшей в моем любимом кресле. Анна Павловна, моя свекровь, выглядела так, словно жила здесь вечность. На ней был цветастый домашний халат — не тот, в котором она обычно ходила у себя в "хрущевке", а новый, дорогой, явно купленный недавно. На ногах — мягкие тапочки. А в руках... В руках она держала мою любимую фарфоровую чашку, ту самую, из тончайшего костяного фарфора, которую я привезла из командировки в Питер и берегла как зеницу о

— Убирай этот хлам! Я сказала, сдирай всё до бетона! Здесь будет венецианская штукатурка, а не эти твои обои в цветочек, от которых у меня мигрень начинается! И арку эту ломай, она мне свет загораживает! Этот истошный крик, похожий на скрежет металла по стеклу, встретил Лену прямо на пороге собственной квартиры. Она замерла с ключами в руке, не веря своим ушам. В нос ударил резкий, удушливый запах строительной пыли, дешевого табака и какой-то химической гадости. Лена моргнула, надеясь, что ошиблась этажом, что это дурной сон, навеянный тяжелой рабочей неделей. Но нет. Дверь была её, коврик у порога — её, и даже тапочки с помпонами, сиротливо валявшиеся в углу, засыпанные белой крошкой, были её любимыми. Лена переступила порог и ахнула. Её уютная, с любовью обставленная прихожая напоминала поле битвы после бомбежки. Обои, которые они с мужем клеили полгода назад, свисали жалкими лохмотьями, обнажая серые, щербатые стены. Зеркало шкафа-купе было заляпано чем-то белым. А посреди этого ха

— Вы кто такая и почему выносите вещи из моего дома?! — этот крик, полный праведного гнева, заставил Ирину замереть на пороге собственной спальни с стопкой выглаженного белья в руках. Она медленно повернула голову. В дверях стояла невысокая, грузная женщина в цветастом халате, который Ирина видела впервые. Женщина упирала руки в бока, её лицо выражало высшую степень хозяйского недовольства, а за её спиной, в коридоре, маячила ещё одна фигура — мужская, сутулая, в майке-алкоголичке. — Простите? — Ирина почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, тот самый, что предвещает большую беду. — Это я — кто такая? Я хозяйка этой квартиры. А вот вы кто? И как вы сюда попали? — Хозяйка? — женщина хмыкнула и обернулась к своему спутнику, словно призывая его в свидетели. — Валер, ты слышал? Хозяйка она! А Тамара Игнатьевна сказала, что квартира свободна, невестка с сыном съехали, живите, мол, сколько влезет, только коммуналку платите! Ирина выронила стопку белья. Полотенца мягко шлепну

— И ты хочешь, чтобы я ехала в этом? — голос Изольды Марковны, казалось, мог резать стекло, как тот самый алмазный стеклорез, который лежал у мужа в гараже. Она стояла у подъезда, брезгливо поджимая губы, накрашенные слишком яркой для её возраста помадой цвета «фуксия». Полина глубоко вздохнула, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Она знала, что этот день не задастся с самого утра, когда пролила кофе на любимую блузку, но масштаб катастрофы явно недооценила. — Изольда Марковна, это обычная машина. «Комфорт» класс, между прочим, — Полина старалась говорить спокойно, глядя на свекровь через полуопущенное стекло. — Садитесь, пожалуйста. Витя просил вас забрать, у него совещание затянулось. Дождь начинается. — Витенька просил... — передразнила свекровь, картинно закатывая глаза. На ней была норковая шуба, хотя на улице стоял всего лишь промозглый ноябрь, и огромная шляпа с полями, которая, казалось, жила своей отдельной жизнью. — Мой сын знает, что его мать достойна лучшего. А

— Марина, открой дверь! Я знаю, что ты дома! Не притворяйся мертвой, хотя тебе бы это сейчас очень подошло! Голос свекрови, Антонины Павловны, прорезал тишину лестничной клетки, как визг циркулярной пилы. Удары в металлическую дверь сыпались градом, заставляя вибрировать косяки. Казалось, за дверью стоит не пожилая женщина с одышкой и артритом, а отряд спецназа, готовый к штурму. Марина стояла в прихожей, прижав ладони к ушам. Её трясло. Трясло так, что зубы выбивали дробь, а колени подгибались, грозя уронить её на холодный кафельный пол. Она смотрела на мужа. Вадим сидел на обувнице, уронив голову в руки. Его поза выражала вселенскую скорбь и полное, абсолютное безволие. Он был похож на сдувшийся воздушный шар, из которого выпустили весь воздух — всю ту напускную браваду, с которой он еще вчера рассуждал о «семейном бизнесе» и «новых горизонтах». — Вадик, — прошептала Марина, и голос её сорвался. — Вадик, сделай что-нибудь. Она же сейчас дверь вынесет. Соседи полицию вызовут. Вадим п

Марина случайно услышала этот разговор, когда забыла на кухне телефон и вернулась за ним. Голоса доносились из гостиной — приглушённые, заговорщические. Она замерла у двери, не решаясь войти. Что-то в интонации мужа заставило её прижаться спиной к стене и затаить дыхание. — Мама, всё решено, — говорил Виктор тихо, почти шёпотом. — Завтра в три часа. Нотариус уже в курсе. Марина будет на работе, она ничего не узнает. — Умница, сынок, — голос свекрови звучал довольно, с медовыми нотками победы. — Я же говорила, что эта квартира должна быть нашей. Семейной. А не на какую-то чужую женщину записана. Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. В висках застучало так громко, что казалось — они услышат. — Она не чужая, мам, она моя жена, — голос Виктора звучал неуверенно, словно он сам себя пытался убедить. — Жена? — свекровь фыркнула презрительно. — Сегодня жена, завтра бывшая. А квартира останется. Я тебя растила не для того, чтобы кака

— Ты опять купила этот ужасный сыр? Я же просила "Российский", а не эту гадость с плесенью! У меня от него изжога, ты смерти моей хочешь? — голос Тамары Игоревна разнесся по кухне, как сирена воздушной тревоги, заставив кота Барсика вжать голову в плечи и шмыгнуть под диван. Наташа замерла с пакетами в руках. В прихожей еще не просохли лужи от её сапог — на улице лил ледяной ноябрьский дождь, и она, продрогшая до костей после двенадцатичасовой смены, мечтала только о горячем душе. Но дома её ждал не уют, а очередной раунд партизанской войны, которую её свекровь вела с вдохновением, достойным лучшего применения. — Тамара Игоревна, это Дорблю, он стоит в три раза дороже "Российского". Я хотела вас порадовать, вы же говорили, что в молодости любили сыры, — Наташа старалась говорить спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало от обиды. — Порадовать? Ты издеваешься! — свекровь картинно схватилась за сердце, прислонившись бедром к новой столешнице, которую Наташа с мужем купили в кредит месяц

— А зачем вы эти бумажки в мусорное ведро выбросили? Там же печать стояла! Это договор с заказчиком, Тамара Игоревна, я его три недели согласовывала! — голос Ольги сорвался на визг, хотя она честно обещала себе держаться. Она стояла посреди кухни, сжимая в руках скомканные, пропитанные кофейной гущей листы, которые только что выудила из ведра. Чернила поплыли, превращаясь в фиолетовые кляксы, похожие на синяки. Это был не просто договор. Это были её нервы, её время и, главное, её деньги, на которые они все здесь, собственно, и жили последний месяц. Тамара Игоревна, полная женщина с монументальной прической, которую не брал ни один ветер, даже не обернулась. Она невозмутимо нарезала яблоки для шарлотки, орудуя ножом с такой скоростью, будто хотела кого-то порубить в мелкий винегрет. — Ой, да не кричи ты так, — лениво бросила свекровь, сбрасывая дольки в миску. — Лежали на столе какие-то черновики, все в помарках. Я порядок наводила. У хорошей хозяйки на обеденном столе должна быть скат

Когда свекровь сказала, что я должна отдать ей половину моей зарплаты на "общесемейные нужды", я еще рассмеялась, думая, что это шутка. Но Галина Ивановна не улыбалась. Она сидела в моем кресле, в моей квартире, за моим столом и раскладывала передо мной распечатанный на принтере документ, озаглавленный "Семейный бюджет". Её пальцы с маникюром цвета бордо постукивали по цифрам, выведенным аккуратным шрифтом. — Ты, Светочка, не обижайся, но семья — это система, — говорила она тоном школьной завуча. — А система требует порядка. Вот я тут посчитала: ты получаешь девяносто тысяч. Коля — семьдесят. Это сто шестьдесят на всех. Если грамотно распределить, можно и квартиру побольше присмотреть, и машину обновить. Я молча смотрела на таблицу. В графе "доходы" красовались наши с мужем зарплаты. В графе "расходы" — список, от которого захотелось протереть глаза: продукты для всей семьи, коммунальные платежи (чьи?), бензин (на чью машину?), накопления на летний отдых... — Галина Ивановна, — я осто

— Вот этот документ вы точно не видели, — произнесла нотариус Людмила Борисовна, выкладывая на стол лист бумаги с синей печатью. Светлана смотрела на бланк и не понимала ни единого слова. Буквы плыли перед глазами, складываясь в какую-то дикую, невозможную комбинацию. Завещание. Дарственная. Её квартира. Имя свекрови. — Это какая-то ошибка, — выдавила она из себя. — Я ничего не подписывала. Нотариус поправила очки на переносице и печально посмотрела на молодую женщину, сидящую напротив. Светлана была бледной, растерянной, с красными от недосыпа глазами. На руках она качала трёхмесячную дочку, которая тихо сопела, уткнувшись носом маме в плечо. — Здесь ваша подпись, — мягко, но твёрдо сказала Людмила Борисовна, указывая пальцем на строчку внизу документа. — И печать от пятнадцатого августа прошлого года. Вы находились на седьмом месяце беременности. Помните? Светлана вспомнила. Август. Духота. Тяжесть в животе и постоянная усталость. Свекровь - Зинаида Петровна - приходила почти каждый