Живые истории

Дом стоял на пригорке, словно белый корабль, выброшенный штормом на зеленый берег. С террасы открывался такой вид, что у Марины каждое утро перехватывало дыхание. Море здесь было живым существом: то ласково-бирюзовым, как на ретушированных открытках, то стальным, свинцовым, грозным, с белыми барашками пены, бегущими к берегу наперегонки. Она купила этот домик полгода назад, совершив поступок, который все её окружение назвало безумством. Продала просторную, но опостылевшую двушку в центре пыльного, вечно гудящего мегаполиса, уволилась из офиса, где провела пятнадцать лет в борьбе за дедлайны, и уехала в никуда. Родные крутили пальцем у виска: — В глушь? Одна? Маринке сорок лет, баба ягодка, жизнь только начинается, мужика искать надо, а она в пенсионерки записалась! С ума сошла на старости лет! Но Марина знала, что делает. Ей нужна была не «жизнь», как её понимали другие — с пробками, торговыми центрами и пятничными посиделками в барах. Ей нужна была тишина. Ей нужен был этот соленый

Конверт был тяжелым, плотным, с казенной печатью, от которой веяло холодом и пылью государственных коридоров. Лена крутила его в руках уже минут десять, не решаясь вскрыть, хотя прекрасно знала, что там внутри. Интуиция, выработанная годами жизни в постоянном напряжении, редко ее подводила. — Лен, ты так и будешь на него смотреть? — Игорь поставил перед ней чашку с чаем. От пара шло тепло, пахло мятой и спокойствием — всем тем, чего в жизни Лены до встречи с мужем было катастрофически мало. — Открывай уже. Чему быть, того не миновать. Она глубоко вздохнула, поддела ногтем край конверта и вытащила сложенный втрое лист. Судебная повестка. Исковое заявление. Истец: Калугина Галина Петровна. Ответчик: Смирнова Елена Викторовна. Предмет иска: взыскание алиментов на содержание нетрудоспособного родителя. Буквы запрыгали перед глазами. Лена опустилась на стул, чувствуя, как внутри разливается липкая, тошная слабость. — Ну что там? — Игорь заглянул ей через плечо. — Ого. Твоя мама времени дар

Вечер опускался на город тяжелым, влажным одеялом, просачиваясь сквозь щели в рассохшихся рамах. В квартире привычно пахло жареным луком, сыростью и той особой, безнадежной пылью, которая въелась в сами стены за двадцать лет их брака. Обои в коридоре, когда-то бежевые, давно пожелтели и местами отходили, словно старая кожа. Марина сидела на краю продавленного дивана, подтянув ноги под себя, и орудовала тонкой иголкой. Свет тусклой сороковаттной лампочки едва освещал работу. Капроновые колготки, плотные, сорок ден, снова дали предательскую стрелку на большом пальце. Выкинуть было нельзя — до зарплаты еще полторы недели, а новые стоят как килограмм курицы. Она тяжело вздохнула, поправила очки, сползающие на нос. Зрение падало, но на новые очки Виктор денег не давал, говоря, что «надо меньше в книжки пялиться». Нитка была чуть светлее тона колготок, но Марина успокаивала себя привычной мантрой: «Под брюками никто не заметит». — Марин, у нас чай остался? Или опять пустую воду хлебать? —

Когда Марина позвонила мне в тот вторник вечером, за окном хлестал мелкий, противный ноябрьский дождь, превращая московские улицы в серое месиво. Я сидела на кухне в квартире свекров, пытаясь сосредоточиться на отчете, но мысли то и дело возвращались к нашей с Андреем мечте — своей квартире. Голос подруги в трубке дрожал так сильно, что я инстинктивно выпрямилась, отложив ручку. Мы дружили с института, почти пятнадцать лет, прошли вместе через сессии, первые влюбленности, дешевое вино в общежитии и поиски первой работы. Я знала все её интонации лучше, чем свои собственные. Но эта была особенной — липкий страх вперемежку с глухим отчаянием. — Лен, у меня беда, — выдохнула она, и я услышала, как она всхлипывает, пытаясь сдержать рыдания. — Мама... Мама в больнице. Срочная операция нужна. Платная. Квоту ждать полгода, а врачи говорят — счет на дни. Я не знаю, к кому ещё обратиться, я всех обзвонила... Сердце ёкнуло и ухнуло куда-то в желудок. Тамара Ивановна, Маринина мама, была для меня

Эти слова прозвучали так обыденно, будто она сообщила, что у нас закончился хлеб. Я стояла в коридоре родительской квартиры, всё ещё сжимая в руках пакет с апельсинами — купила их по дороге, думала, посидим, чаю попьём, как раньше. Пакет вдруг стал невыносимо тяжёлым, пластиковые ручки болезненно врезались в ладонь. — Что значит — продали? — голос осип, превратившись в какой-то жалкий скрип. — Мам, это шутка? Это же моя квартира. Я за неё пять лет платила. Я ремонт там делала… Мать вздохнула и привычным жестом начала поправлять причёску перед зеркалом в прихожей. Она даже не смотрела в мою сторону. В каждом её движении сквозило раздражение, будто я была назойливой мухой, мешающей собираться в театр. — Ой, Лена, не начинай, а? — она наконец обернулась, и в её глазах я увидела то самое выражение, знакомое с детства: смесь жалости и превосходства. — Ну какая она твоя? По документам — наша с отцом. Ты же сама так захотела, забыла? «Мама, папа, оформите на себя, а то вдруг замуж выйду, дел

Ирина Петровна лежала на диване с телефоном и в очередной раз сожалела, что согласилась войти в этот чат жильцов. Вроде бы задумка была хорошая — договариваться о субботниках, делиться новостями про ЖКХ, помогать друг другу. Но на деле в чате происходило что угодно, кроме помощи. Сегодня, например, уже четвёртый час шёл спор о том, кто именно паркует свою машину так, что другим приходится выкручивать руль до упора, чтобы выехать. «Вот я вчера еле выбралась со двора! Кто на седьмом БМВ синем ставит? Совести нет!» — написала Елена с третьего этажа. «А мне вообще кто-то детскую коляску царапнул в подъезде! Люди, ну как так можно?» — добавила Марина. Ирина Петровна вздохнула и выключила звук уведомлений. В окно светило весеннее солнце, хотелось думать о чём-то хорошем, а не о чужих царапинах и парковках. Она прожила в этом доме двадцать три года, вырастила здесь сына, похоронила мужа, но вот так близко ни с кем из соседей не общалась. Знала в лицо, конечно, здоровалась в лифте, но не более

Дмитрий Сергеевич проснулся в субботу с тяжёлым чувством, словно кто-то положил ему на грудь несколько кирпичей. Он открыл глаза, посмотрел на потолок — всё те же трещины, которые он изучил уже до мельчайших подробностей, потом на будильник — восемь утра. Суббота. Выходной. А он уже не помнил, когда последний раз радовался выходным. Раньше пятница была святым днём — конец рабочей недели, впереди два дня свободы, возможностей, жизни. Теперь суббота и воскресенье казались пустыми коробками, которые нужно чем-то заполнить, чтобы не сойти с ума от скуки и тоски. Он встал, прошёл на кухню, включил чайник. Вода зашумела, нагреваясь, и этот звук был единственным живым в квартире. Жена Ирина уже ушла к матери — так она сказала вчера вечером, хотя он толком не слушал, уткнувшись в телефон. Дочка Катя спала, как всегда по выходным до обеда. Тишина в квартире была какой-то неправильной, давящей, словно воздух стал слишком густым. Дмитрий Сергеевич налил себе кофе, сел у окна. За стеклом серое ноя

Марина вытирала тот же самый столик уже третий раз за смену. Третий от окна, у которого всегда немного сквозило, когда кто-то входил в кафе. Обычный столик, ничем не примечательный — две потертые деревянные стулья, белая скатерть с едва заметным пятном от кофе, которое никак не отстирывалось. Но именно этот столик за восемь месяцев работы официанткой стал для нее чем-то вроде загадки. Все началось прошлой весной, когда по средам стала приходить женщина лет пятидесяти. Марина запомнила ее с первого раза - в сером пальто, с аккуратно уложенными волосами и печальными глазами. Всегда одна, всегда в одно и то же время — около двух дня. Заказывала чай с лимоном и сидела, глядя в окно, иногда доставая из сумки фотографию и рассматривая ее долго, задумчиво. Марина несколько раз пыталась разглядеть, что на снимке, но не решалась подойти слишком близко. Женщина казалась грустной, но не той тяжелой грустью, от которой хочется плакать, а скорее светлой, будто она вспоминала что-то очень дорогое. В

Антон проснулся в полвосьмого и потянулся к тумбочке, даже не открывая глаз. Рука привычно шарила в темноте, нащупывая прохладную поверхность смартфона. Не нашла. Он приподнял голову, щурясь на яркий свет из окна. На тумбочке лежали только часы и пустой стакан. Телефона не было. — Чёрт, — пробормотал он и сел на кровати. В голове медленно проступали воспоминания вчерашнего вечера. Совещание затянулось до девяти. Потом спешка, такси, усталость. Он выскочил из машины, бросив на заднее сиденье... телефон. Просто забыл. Впервые за сколько лет — забыл свой телефон где-то. А может, и не забыл вовсе, а подсознательно оставил? Антон отмёл эту мысль. Глупости какие. Он встал и прошёлся по квартире, будто надеясь, что устройство всё-таки материализуется на столе или в кармане вчерашних брюк. Ничего. Только тишина. Тишина какая-то неправильная, плотная, почти осязаемая. Он вдруг осознал, что уже три минуты не смотрел в экран. Никаких уведомлений, никаких сообщений, никаких новостей. Пустота. Стра