Егор Сытин | Детективные зарисовки

Письмо пришло вместе с первой капелью — вода сочилась по раме окна, а конверт уже успел намокнуть по краям. Я поднял его с подоконника прихожей, где почтальон оставлял корреспонденцию для жильцов второго этажа. Бумага разбухла от влаги, чернила слегка расплылись. Печать — обычная, канцелярская, без гербов. Адрес написан ровно, старательно, будто переписывали несколько раз. Открыл не сразу. Сначала постоял у окна, глядя на мутные лужи во дворе. Весна в этом году пришла рано, и брусчатка превратилась в месиво грязи и талого снега. Внутри оказался один лист, сложенный вдвое. Текст короткий: «Прошу Вас прибыть завтра к трём часам пополудни по адресу: Гороховая, дом 17. Дело касается наследства покойного Андрея Фёдоровича Крылова. Ваше присутствие необходимо для установления истины.» Подпись: Николай Семёнович Беляев, нотариус. Я перечитал дважды. Андрея Фёдоровича Крылова я знал — мелкий торговец тканями, умер месяца три назад. Но при чём здесь я? Наследственные дела — не моя епархия. Я

Осень в Петербурге — дело невесёлое. Туман ползёт по улицам, как старый кот, который уже не верит в тепло. Я сидел в своём кабинете, где свечи вечно капризничают — то гаснут от сквозняка, то коптят так, что глаза слезятся. На столе лежала пачка бумаг, а поверх — записка от старого соседа, барона фон Кройца: «Егор Петрович, надобно поговорить. Дело странное». Я вздохнул, потёр переносицу — очки опять куда‑то запропастились. Нашёл их под стопкой счетов. Надел, протёр рукавом сюртука. В окно стучал дождь, капли разбивались о стекло, будто пытались что‑то сказать. В дверь постучали. Вошёл кучер барона, Иван. Лицо бледное, руки дрожат. — Егор Петрович… — начал он, запинаясь. — Я не могу везти барина на старое кладбище. Ни за какие деньги. Я поднял бровь. — Отчего же? — спросил спокойно, хотя внутри шевельнулось любопытство. — Там… неспокойно, — прошептал он. — Вчера ехал мимо — видел тень у ограды. А сегодня утром лошадь захромала, будто кто‑то подрезал ей подкову. Я помолчал. Осень, туман,

Я прибыл на почтовую станцию «Верея» по делу — ещё не зная, что оно обернётся загадкой, от которой мороз по коже. Станция стояла на отшибе: бревенчатое здание с покосившейся крышей, окна забраны решётками, а дверь скрипела так, что, казалось, сама просила масла. Внутри пахло сыростью, дымом от печки и старым пергаментом. За столом сидел станционный смотритель — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и сединой в висках. — Егор Петрович, — пробормотал он, едва увидев меня. — Вы уж простите, что пришлось беспокоить. Но дело… странное. Я кивнул, стянул перчатки и присел к столу. На нём лежал раскрытый журнал регистрации — потрёпанный, с пожелтевшими страницами. — Что случилось? — спросил я, разглядывая записи. Смотритель вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пыль. — Вчера вечером… или, может, ночью — точно не скажу. Один из постояльцев не вышел к завтраку. Мы постучали — тишина. Дверь была заперта изнутри. Когда взломали… его в комнате не оказалось. Я поднял взгляд. —

Я направлялся в церковь Святого Николая. Не по своей воле, конечно. Меня вызвали — письмо пришло вчера вечером, когда я уже собирался задуть свечу и лечь. Конверт был тонкий, потрёпанный, будто его несли через полгорода, пряча под плащом. «Егор Петрович, — гласило послание, — просим Вас прибыть в церковь. Обнаружилось нечто… странное». Подписи не было, но почерк я узнал — отец Михаил, настоятель. Человек серьёзный, не из тех, кто станет звать без причины. Когда я вошёл в храм, меня окутал прохладный полумрак. Свечи едва теплились, отбрасывая дрожащие тени на стены. Запах ладана смешивался с сыростью — осень пробиралась даже сюда, сквозь толстые каменные стены. Отец Михаил ждал у исповедальни. Он выглядел взволнованным: пальцы сжимали край рясы, глаза бегали по сторонам, словно он боялся, что кто‑то подслушает. — Егор Петрович, — произнёс он, едва я приблизился, — Вы должны это увидеть. Он провёл меня к исповедальной книге — толстой, в кожаном переплёте, с потёртыми уголками. На одной и

Я приехал в тот дом по просьбе старого приятеля, купца Третьякова. Он писал: «Егор Петрович, дело странное, без Вас не разобраться. Стук в подвале — будто кто‑то бьёт молотком по камню. По ночам. А днём — тишина». Дом стоял на окраине, у речки. Двухэтажный, с покосившимся крыльцом и ставнями, которые давно не красили. Когда я вошёл, сразу почувствовал запах сырости и старой древесины. В сенях пахло дымом, но не от печи — скорее от чего‑то тлеющего. Скрипнула половица под ногой, и где‑то в глубине дома отозвалось глухое эхо. — Егор Петрович, Вы уж посмотрите, — встретил меня Третьяков, суетясь. — Жена не спит, дети пугаются. А я… я и сам не знаю, что думать. Голос его дрожал, руки то и дело оправляли жилет. Мы спустились в подвал. Ступени были холодными, влажными. Фонарь в моей руке дрожал, отбрасывая тени на кирпичные стены. И тут — стук. Тихий, но отчётливый. Раз‑два‑три, пауза, снова раз‑два. — Слышите? — прошептал Третьяков. — Каждый раз в одно и то же время. Словно кто‑то отсчитыва

Я сидел в архиве губернской управы, перебирал бумаги по делу о пропаже приданого купчихи Оленевой. Дело давнее — лет десять уж минуло. Пыль висела в воздухе, словно туман над болотом. Свеча трещала, отбрасывая дрожащие тени на стопки папок. Вдруг среди вороха бумаг — платок. Не из тех, что носят нынче. Тонкий, с вышивкой по краю, а в углу — инициалы «А.В.». Я поднял его, поднёс к свету. Ткань пожелтела, но узор ещё читался. — Егор Петрович, Вы это видели? — в дверь просунулся помощник, молодой ещё, глаза горят. — В сундуке с приданым нашли. Там, где всё хранилось. Я кивнул, не торопясь. Пальцы ощутили холод ткани. Что-то в этом платке было… не то. Будто он не должен был лежать среди бумаг о приданом. В комнате пахло плесенью и старым деревом. За окном — тишина, только изредка скрипнет ставня да прогрохочет по брусчатке карета. Я положил платок на стол, разгладил ладонью. Инициалы… Где-то я их уже видел. Вспомнил: в деле о пропаже гувернантки Анны Васильевой. Лет пятнадцать назад. Тогда

Туман в тот вечер пёр изо всех щелей — стелился по брусчатке, цеплялся за фонари, глотал звуки. Я стоял у парапета, кутался в плащ и думал, что пора бы домой. Часы на колокольне только что отбили девять — звук поплыл над Невой, растворился в сырости. И тут я его заметил. Мужчина. Высокий, в длинном сюртуке, с чемоданом в руке. Шёл быстро, почти бежал, но не по главной дорожке, а вдоль кромки воды, где тени гуще. Лицо разглядеть не удалось — то ли шляпа низко надвинута, то ли туман мешал. Но движение его было… неспокойным. Будто он боялся, что кто‑то увидит. Я сделал шаг вперёд, хотел окликнуть — и тут же остановился. Не по нутру мне было вмешиваться. Да и что я мог сказать? «Простите, сударь, вы куда так спешите?» Глупо. Он свернул за угол старого пакгауза, и его поглотила тьма. Через минуту я всё же подошёл к тому месту. На мокром камне остались следы — чёткие, будто человек топтался здесь, выбирая путь. А рядом — капля воска. Маленькая, почти незаметная, но я разглядел. Кто‑то держал

Курьер не доставил пакет императору: кто стоял за пропажей важной депеши Письмо пришло в тот день, когда снег валил так густо, что фонари на Невском едва пробивались сквозь белую пелену. Я, Егор Петрович Сытин, сидел в своём кабинете в губернской канцелярии — окно дребезжало от порывов ветра, а свеча на столе то и дело мерцала, будто собиралась погаснуть. В дверь постучали. Вошёл курьер, весь в снегу, словно только что вылез из сугроба. — Егор Петрович, — проговорил он, отряхиваясь, — пакет для императора. Должен был доставить ещё вчера, да… не вышло. Я поднял взгляд от бумаг. В комнате пахло воском, чернилами и промозглым холодом, пробиравшимся сквозь щели в оконных рамах. — Что значит «не вышло»? — спросил я, чувствуя, как внутри шевельнулось недоброе предчувствие. Курьер протянул мне конверт — плотный, с гербовой печатью, но… угол был надломлен, а на бумаге виднелось тёмное пятно, будто кто‑то пытался стереть следы. — На подъезде к Зимнему, — пробормотал курьер, — меня остановили. Д

Письмо обнаружили в тот самый день, когда в усадьбе затеяли перестановку. Я приехал по просьбе графини — взглянуть на старые бумаги, что хранились в дальнем углу кладовой. Дело привычное: то завещание отыщешь, то долговую расписку. Сундук стоял в углу, заваленный тряпьём и пыльными коробками. Когда слуги сдвинули хлам, я заметил, как графиня вздрогнула — будто увидела что‑то знакомое, но неприятное. «Егор Петрович, — сказала она тихо, — вы уж разберитесь, пожалуйста. Только осторожно…» Открыли сундук — внутри лежали старые письма, счета, пожелтевшие газеты. А на самом дне — конверт, запечатанный сургучом с гербом, которого я не узнал. Печать была треснута, будто кто‑то уже пытался вскрыть письмо, да не решился. Я достал конверт, ощутив, как бумага хрустит под пальцами. Запах плесени и воска смешивался с едва уловимым ароматом лаванды — видимо, кто‑то хранил письмо рядом с мешочками для белья. На лицевой стороне — ни адреса, ни имени. Только короткая надпись: «Вам известно, что вы сдела

Я сидел в архиве, перебирал бумаги — пальцы коченели, хоть печь топи не переставая. В окно стучал редкий снег, а за спиной тикали часы, отсчитывая секунды, будто напоминая: время уходит, а дел невпроворот. Пришёл ко мне вчера вечером пристав — лицо красное от мороза, дыхание прерывистое. — Егор Петрович, Вы уж помогите… На пристани опять неладно. Ночной сторож, Игнат, ведёт себя странно. То пропадёт на полдня, то вернётся — глаза бегают, руки дрожат. А нынче утром… — он запнулся, словно подбирая слова, — пятно на причале заметили. Тёмное. Будто пролито что-то. Я вздохнул. Приставов этих знаю: чуть что — сразу ко мне бегут. Но дело, видать, и вправду нешуточное. Собрался, вышел на улицу. Воздух резал лёгкие, как нож. Скрип снега под сапогами, редкие огни фонарей — город будто затаился, прислушиваясь. Пристань встретила меня холодом и тишиной. Только вода плескалась о сваи, да ветер выл в снастях заброшенных лодок. Игнат стоял у края причала — ссутулившийся, в потрёпанном тулупе. Увидел