Рассказы-коротышки

Губка прошлась по чистой столешнице в третий раз — мыльный след тут же высох, не оставив ничего, кроме запаха лимонного средства. Родительское такси уже въехало во двор, судя по короткому сообщению отца, а обеденный стол сиротливо стоял без единого стула. Костя обещал забрать заказанную мебель со склада ещё утром, но его номер уже два часа монотонно сообщал о недоступности абонента. Лена злилась — не потому, что с мужем могло что-то случиться, а из-за предстоящего оценивающего взгляда матери, от которого моментально хотелось оправдываться. Звонок в дверь раздался резко и требовательно. Лена бросила губку в раковину, на ходу вытирая руки кухонным полотенцем, и пошла открывать. На пороге стояла Нина Васильевна с двумя огромными пакетами из супермаркета, за её спиной переминался с ноги на ногу Николай Петрович. Отец держал в руках картонную коробку с рассадой помидоров, хотя дачный сезон они открывали только на следующих майских. — Разуваться где, прямо на этом коврике или дальше проходит

Пальцы Сергея побелели на картонной коробке с тортом. Вера перехватила упаковку прямо перед массивной дубовой дверью. — Мы ещё в звонок не позвонили, а ты уже дёргаешься. — Да потому что я цены в этом посёлке в интернете смотрел, пока мы от остановки топали, — прошипел муж, одёргивая куртку. — Тут только за въезд и охрану ежемесячно платят больше, чем моя пенсия. Зачем мы вообще сюда потащились. — Алина сама звонила три раза, — Вера нажала на кнопку звонка с медной окантовкой. — Сказала, майские праздники, нужно родственные связи поддерживать. Мы пять лет не виделись. — Лучше бы ещё десять не виделись, — буркнул Сергей. — Я помню, как мы в последний раз общались. Дверь распахнулась рывком. На пороге стоял Вадим — муж Алины. Спортивный костюм из плотной ткани, золотистые логотипы на груди. — Проходите, обувь вон там на коврике оставляйте, — скомандовал он вместо приветствия. — Только аккуратно, коврик из натурального ворса, мы его под заказ из Европы ждали. Вера послушно сняла туфли. Ср

Оля застёгивала куртку одной рукой, другой прижимала телефон к уху. Паспорт уже лежал в кармане. Она потянулась к ключам — и упёрлась в свекровь. Нина Павловна стояла поперёк коридора, раскинув руки, как будто автобус собралась остановить. Свекровь приехала к ним на Восьмое марта и не уехала. У неё в частном доме под Подмосковьем провалился потолок в одной из комнат, нужно было ждать мастеров. Мастера, как водится, появились через три недели. Потом выяснилось, что и кровля требует ремонта. В общем, Нина Павловна осела у них в двухкомнатной ипотечной квартире на Щёлковской — без какого-то внятного срока. Олиному мужу Серёже ситуация казалась нормальной. «Мама не мешает», — говорил он. Оля только смотрела на него. Нина Павловна занимала диван в зале, а зал у них был одновременно гостиной, рабочим местом и детской на период болезни шестилетнего Антона. Мешает — это вообще не то слово. Свекровь была женщина хорошая, Оля это признавала даже мысленно. Не сплетничала, не учила жизни, в воспит

Руки тряслись — Таня это чувствовала, но не показала. Сняла фартук, повесила на крючок у плиты. Повернулась к мужу. — Ты говоришь, что уходишь к коллеге. Хорошо. Квартира моя, добрачная, оформлена на меня. Но уйду я. Поеду к маме. Детский сад — к восьми, потом молочная кухня — к половине десятого, бассейн Кирюши — в пять. Вечером не забудь Андрейке таблетки от кашля, три раза в день, после еды. Серёжа стоял посреди кухни с пакетом — собирал вещи — и смотрел на жену так, будто она заговорила на чужом языке. — Ты серьёзно? — Дерзай. Таня уехала в пятницу вечером. Взяла сумку, зарядник и листок с расписанием, который распечатала заранее и повесила на холодильник. Одиннадцать пунктов, цветными маркерами — красным срочное, синим обычное. Серёжа посмотрел на листок, хмыкнул и поставил детям мультики. Не позвонил ни в тот вечер, ни утром. Позвонила сама Таня — спросить про таблетку. — Дал, всё нормально, — ответил он бодро. — Справляемся. Таня промолчала. Сидела на маминой кухне, пила чай и п

Пакет весил килограммов семь, маршрутку мотало, а поручень был скользкий от чужих ладоней. Галина Андреевна переложила пакет из правой руки в левую и подумала, что зря не дождалась автобуса. Три банки краски для забора, рулон малярной ленты и ещё какая-то мелочь, которую она зачем-то набрала в хозяйственном, хотя ехала всего за краской. Майское солнце лупило в боковое стекло, народу набито под завязку. Место ей никто не уступил. Она и не ждала. Рядом стояли такие же тётки с сумками, молодой парень в наушниках, который смотрел в телефон с таким видом, будто там показывали операцию на сердце. Пятьдесят восемь лет — не возраст ещё. Доедет. На следующей остановке в маршрутку ввалился мужчина — примерно её лет, может чуть старше. Куртка светлая, кожаная, явно не с рынка. В руке — трость. Не казённая алюминиевая, а деревянная, с набалдашником, как из антикварного магазина. Зашёл, огляделся с таким видом, каким смотрит человек, который привык, что ему дорогу расчищают. Мест не было. Он постоя

Пакет с безглютеновой мукой тяжело опустился на тумбочку. Лена так и не успела снять куртку. Антон стоял в дверях в нерасшнурованных ботинках, смотрел поверх её головы и говорил ровным, чужим голосом: — Я ухожу, Лен. Я устал. Реально устал от этих больниц, специалистов и вечных расписаний. Лена аккуратно прислонила пакет к стене, чтобы не рассыпался. Расписание коррекционного центра сунула в карман. — К кому уходишь? — спросила она совершенно спокойно. — При чём тут это? — дёрнулся Антон. — Я говорю о том, что так жить невозможно. Семь лет, Лена. Каждый день одно и то же. Прихожу домой, а тут вместо семьи — военный штаб. Графики на холодильнике, таймеры, если каша не той температуры — Ромка на два часа в истерику. Мне нужна нормальная, спокойная жизнь. Буду алименты платить, всё по закону. Лена давно ждала этого разговора. Последние полгода Антон всё чаще задерживался в офисе, а по выходным уезжал «на рыбалку» без снастей. Сцен она не устраивала — на них не было ни времени, ни сил. Утр

Сергей складывал рубашки в спортивную сумку — воротничок к воротничку, аккуратно, как в командировку. Наталья стояла в коридоре и смотрела. Прижала ладони к бёдрам, чтобы он не заметил, как её колотит. От этой его аккуратности становилось совсем тошно. - Ты серьёзно сейчас? - голос сел, пришлось откашляться. - Мы четырнадцать лет вместе, а ты сумку собираешь молча, как будто на дачу едешь? - Наташ, ну давай без драмы, - Сергей даже не обернулся. - Я тебе ещё на прошлой неделе намекал, что мне нужно подумать. - Подумать — это когда человек садится и думает. А ты куртку пакуешь. Это называется по-другому. Сергей наконец повернулся. Лицо у него было такое, будто он этот разговор раз десять отрепетировал. Спокойное, даже немного скучающее, как у человека, который ждёт такси. - Я ухожу к Жанне. Можешь считать, что я подлец, можешь не считать, но решение принято. - К какой Жанне? - Наталья не сразу сообразила. - К вашей из отдела? С короткой стрижкой? - У неё каре, Наташ. Ты её на корпоратив

Алина крутила в пальцах ключи от машины, которую подарил жених, и никак не могла начать. Что-то немецкое, белое, с кожаным салоном — не «Лада», разумеется. Нина сидела напротив и разминала левую руку, потому что пальцы опять свело. Пальцы были короткие, красные, с потрескавшейся кожей на костяшках и жёлтыми от хлорки ногтями. Двадцать два года она этими руками мыла полы, перебирала швы на машинке, таскала коробки на складе — и руки давно стали жить отдельной жизнью, сводило их когда хотело. - Мам, я серьёзно хочу поговорить, - начала Алина тем голосом, каким в школе просила денег на репетиторов или новый телефон. Только сейчас ей было двадцать шесть, и денег она давно не просила. - Говори. - Свадьба через три недели, ты знаешь. Ресторан «Усадьба Раевских», сто двадцать гостей, живая музыка. - Знаю. Я платье уже купила в «Снежной королеве», тёмно-синее, за четыре тысячи на скидке. Алина замолчала. Стала рассматривать ключи так, будто видела их впервые. - Мам, ты пойми правильно. Мы с Ки

Наташа стояла в «Пятёрочке» с калькулятором в телефоне и пересчитывала третий раз. На карте четыре тысячи восемьсот рублей, из них две триста отложены на проезд и обеды до зарплаты. Оставшиеся две с половиной — на праздничный стол. Завтра восьмое марта, и Зинаида Фёдоровна, мать Серёжи, заранее сообщила, что приедет поздравить. Слово «поздравить» у неё всегда звучало как «проверить». - Я тебе список скинула, посмотри, что по акции, - написала Наташа мужу, а сама уже держала в руках курицу за двести тридцать рублей и соображала, хватит ли на горячее, если разделать и запечь с картошкой. Серёжа позвонил через минуту. - Наташ, может торт не будем покупать? Испечём сами, у нас же мука есть. - У нас мука полгода стоит, она уже в камень превратилась. И масла нет, и сахара полпачки. Торт «Мирель» за четыреста двадцать, нормальный, я его брала на Новый год, помнишь? - Помню, - сказал Серёжа. - Ладно, бери торт. Я после работы за хлебом заеду. Наташа положила в корзину курицу, картошку, банку г

В пятницу утром в дверь позвонили. Наташа открыла — на пороге стоял Игорь с чемоданом. Просто зашёл, поставил чемодан в коридоре и сказал: — Ну что, соседка. Принимай. Квартиру они купили вместе восемь лет назад. Двухкомнатная в Подмосковье, Балашиха, двенадцатый этаж, панельная двенадцатиэтажка. Наташа на тот момент работала в бухгалтерии сетевого магазина, Игорь монтировал натяжные потолки. Денег не хватало, ипотеку не давали — у Игоря уже был один просроченный кредит. Тогда и придумали схему: она берёт ипотеку на себя, он платит половину, оформляют в равных долях. Расписку Игорь написал. Ручкой в блокноте. «Я, Игорь Семёнович Кравцов, обязуюсь ежемесячно вносить половину платежа по ипотеке за квартиру по адресу...» — и подпись. Наташина мама тогда сказала: — Ты что, дурочка? Чужой мужчина, не муж даже. — Мам, мы три года вместе живём, — объясняла Наташа. — Мы почти семья. — Почти — это не семья, — отрезала мама. — Почти — это ничего. Мама оказалась права. Через четыре года Игорь соб