Вита Ларина | Игра в жизнь

Антон выключил триммер и вытер лоб тыльной стороной ладони. Майка промокла насквозь, в ботинках хлюпало от росы, а над дачным посёлком стоял тот особенный июньский свет, который в средней полосе приходит ещё до настоящего утра. Шёл шестой час утра, суббота. И тут же, как по расписанию, скрипнула калитка соседнего участка. – Антоша! Доброе утречко! Зинаида Павловна шла к забору в цветастом халате, придерживая на груди вязаную кофту. За ней, чуть прихрамывая, двигался Геннадий Фёдорович с кружкой в руке. Антон уже знал, что будет дальше. Знал так же точно, как знал, что после дождя у него протекает крыша веранды. – Ты же всё равно косишь! Скоси и наш участочек, а? По-соседски. Мы люди пожилые, сам понимаешь, – произнесла Зинаида Павловна тем особенным голосом, в котором просьба звучала как приказ. Геннадий Фёдорович кивнул и отхлебнул из кружки. Он вообще редко говорил. Больше кивал. Антону тридцать четыре. Дачу он купил два года назад, вложив всё, что удалось скопить за восемь лет работ

Первый раз она позвонила в половине одиннадцатого вечера. Мы с Костей лежали на диване: я читала, он листал что-то в телефоне. Экран вспыхнул, и я увидела имя – «Жанна». Костя сразу поднялся и вышел на балкон. Вернулся через семь минут. Я знаю, потому что считала. – Ничего серьёзного, просто по поводу Тёмки, – сказал он. Тёмка, их десятилетний сын. Ну, по поводу Тёмки так по поводу Тёмки. Я кивнула и вернулась к книге. Но внутри что-то кольнуло. Не ревность даже. Скорее, предчувствие. Меня зовут Рита, мне тридцать четыре. С Костей мы были вместе полтора года, жили вместе восемь месяцев. Он развёлся за год до нашего знакомства. Жанна, его бывшая жена, осталась с Тёмкой в двухкомнатной квартире недалеко от школы. Костя исправно платил алименты, забирал сына на выходные, ходил на родительские собрания, отвозил его к стоматологу и на плавание, если выпадала его очередь. Со стороны всё выглядело почти образцово. Спокойные взрослые люди, общий ребёнок, никаких скандалов. На бумаге, как гово

На кухне пахло пирогом с капустой, и этот запах был обманчиво уютным. Потому что за стеной, в большой комнате, уже двигала тарелки Галина Сергеевна, и голос её разносился по квартире так, будто она командовала не семейным ужином, а эвакуацией. — Лида, салатницу не туда поставила. Лида переставила. Молча. За восемнадцать лет она научилась делать это одним движением — без вздоха, без взгляда, без внутреннего комментария. Как человек, который давно живёт рядом с протекающей трубой: сначала бесится, потом привыкает различать по звуку, в каком месте снова капает. Ей было сорок два. Когда-то, в двадцать четыре, она думала, что молчание — это достоинство. Что если не отвечать на мелкие уколы, человек устанет и отступит. Так говорила мать. Так советовали умные книжки. Так подсказывал здравый смысл. Здравый смысл ошибся. *** С Серёжей они познакомились в ноябре две тысячи восьмого. Он тогда работал инженером в районных электросетях, носил тёмную куртку с вечно сломанной молнией и улыбался так,

Ворота открылись медленно, с тяжёлым скрипом, будто сам дом не хотел впускать гостя. Артём опустил стекло и вдохнул воздух. Пахло свежескошенной травой и деньгами. Ну, деньги, конечно, не пахнут. Но этот газон, эти туи, подстриженные ровнее солдатского строя, эта брусчатка цвета топлёного молока говорили сами за себя. Он усмехнулся. – Не ждали, родственнички? Никто не ответил. На крыльце стоял мужчина лет шестидесяти в льняной рубашке навыпуск, и лицо у него было такое, будто он увидел привидение. Впрочем, для Геннадия Павловича Артём и был привидением. Призраком из прошлого, которое он старательно закопал почти тридцать лет назад. *** Сначала дом ребёнка, потом областной детский дом, потом интернат — в системе сиротских учреждений Артём Кольцов провёл почти всё своё детство. Не самая страшная система, не самая добрая. Обычная. Серые стены, запах хлорки по утрам, каша, которая прилипала к нёбу, и воспитательница Зинаида Марковна, которая говорила: «Кольцов, ты либо станешь человеком, л

Звонок раздался в половине восьмого вечера, когда Нина только сняла сапоги и поставила чайник. Она не ждала гостей. Никто к ней по вечерам не ходил, разве что соседка Валентина за солью, но та всегда стучала кулаком по двери, а не звонила. Нина посмотрела в глазок и увидела макушку. Детскую, русую, с торчащим вихром на затылке. Открыла. На пороге стоял Кирюшка из соседней, тридцать второй квартиры. Семь лет, худой, в светлой пижаме. А в руках он держал робота. Не простого, не дешёвый кусок пластика из супермаркета. Это был тот самый робот-трансформер, которого Нина как-то видела в рекламе: блестящий, с подвижными суставами, с подсветкой в глазах. Тысяч пять, а то и больше. — Тётенька, пустите погреться, — сказал он тихо. — Бабушка заперла дверь. Нина моргнула. — Как заперла? Ты что, один на лестнице? Он кивнул. Губы у него были синеватые. В подъезде, конечно, был не мороз, но для тонкой пижамы и носков этого достаточно, чтобы продрогнуть до костей. — Заходи, — Нина посторонилась. — Быс

Нелли уже закрывала магазин, когда увидела старушку. Та стояла у крыльца, прижимая к груди пакет с батоном, и озиралась так, будто оказалась здесь впервые. Хотя Нелли знала точно: женщина заходила к ним почти каждый день. Батон, кефир, иногда пачка творога. Всегда одна. Всегда молча. — Вам помочь? — спросила Нелли, натягивая куртку. Старушка повернулась. В её светлых, почти прозрачных глазах плескалась такая растерянность, что всё стало ясно без слов. — Я, кажется... забыла, куда идти, — тихо произнесла она и виновато улыбнулась. Совсем как ребенок, разбивший любимую чашку. Нелли вздохнула. На часах — без десяти восемь. Дома ждал голодный с самого утра кот Барсик и сериал, поставленный на паузу еще вчера. Но разве можно уйти? — Пойдёмте, разберёмся, — сказала она и бережно взяла старушку под локоть. По дороге Нелли выяснила, что её зовут Вера Павловна. Она помнила своё имя, помнила, что живет «где-то тут, за поликлиникой», помнила о внуке Косте. А вот номер дома вылетел из головы начис

На кухонном окне кренился старый алоэ. Сергей Иванович видел его каждый день, но будто не замечал. После того как уехал Димка, в доме вообще всё стало как-то не так: пыль на серванте, отбитый угол у плитки, перегоревшая лампочка в коридоре, которую он всё собирался заменить и всё не заменял. Сыну было двадцать восемь, когда они разругались. Не из-за денег. Не из-за женщины. И даже не из-за работы — если честно, не из-за неё самой, а из-за того, как Сергей Иванович о ней сказал. Тогда они ужинали поздно. На сковородке дожаривалась картошка, из кастрюли пахло грибным супом, по телевизору кто-то монотонно спорил о политике. Димка вернулся откуда-то усталый, злой, с рюкзаком, набитым какими-то досками, струбцинами и свёртками бумаги. Он тогда делал мебель на заказ — то стеллаж, то лавку, то столешницу, то вообще какую-то странную деревянную ширму для фотостудии. Сергей Иванович смотрел на всё это долго, молча. Потом не выдержал. — Ты не живёшь, а шатаешься, как на вокзале, — сказал он, не

Варя смотрела на мужа сквозь стекло дорогого бокала с минеральной водой. Илья ел стейк. Он делал это так же, как жил: методично, выверенно, отрезая ровные куски и тщательно пережёвывая. На нём была безупречно выглаженная голубая рубашка, на запястье — массивные часы, подарок Вари на прошлый день рождения, которые он носил, не снимая. От Ильи пахло хорошим парфюмом, свежей рубашкой и какой-то непробиваемой, скучной правильностью. *** Их браку шёл восьмой год. У них была просторная евротрёшка на Кутузовском, выплаченная на три года раньше срока, отпуск в Европе дважды в год и общая, молчаливая договоренность о том, что всё идет по плану. Илья руководил департаментом логистики в крупной сети. Он был человеком-таблицей. Если Варя говорила, что у неё болит спина, Илья не гладил её по голове и не шептал ласковых слов. Он молча записывал её к лучшему остеопату города, переводил деньги и присылал адрес в мессенджер. Он был надёжным, как монолитная плита. Но Варе, которой месяц назад исполнил

– Мам, а бабушка Валя опять будет плакать из-за своих кабачков? – Полина, поправляя гирлянду на пушистой ёлке, обернулась к Анне. Её лицо выражало смесь насмешки и искреннего подросткового недоумения. – Не плакать, а трагически вздыхать, прижимая руки к груди, – хмыкнул Денис, ловко расставляя тарелки на праздничном столе. – И не из-за кабачков, а из-за того, что мы, неблагодарные городские жители, совершенно не ценим их великий, каторжный труд на дачных плантациях. – Отставить сарказм, молодёжь, – мягко, но твёрдо произнёс Павел, входя в гостиную с большим подносом, уставленным закусками. – Это всё-таки мои родители. Они приезжают всего раз в год на одну ночь. Потерпите немного. Будьте вежливы, улыбайтесь и кивайте. Матвей, третий из тройняшек и самый молчаливый в семье, просто подошёл к брату и молча забрал у него стопку салфеток, чтобы помочь. В свои тринадцать лет мальчишки уже перегнали мать в росте. У Дениса пробивался первый пушок над губой, а голос ломался, то и дело срываясь

Илье было тридцать восемь, когда он наконец решил, что устал быть один. Его логистическая компания работала как часы, квартира на высоком этаже с видом на реку была обставлена дорогим минимализмом, а пульс редко поднимался выше нормы. Алина появилась в его жизни очень вовремя. Ей было двадцать девять. Она работала в PR-агентстве, носила бежевый кашемир, пахла чем-то древесным и ненавязчивым, и умела слушать так, что мужчине казалось, будто он говорит невероятно важные вещи. Она не требовала звёзд с неба, не закатывала истерик, если Илья задерживался на складах, и идеально вписалась в его упорядоченную жизнь. Через полгода они решили пожениться. Единственным тёмным пятном в их ровном графике был Денис. Алина называла его двоюродным братом. Денис вечно попадал в истории: то разбивал машину, то вкладывался в прогоревший крипто-проект. Алина часто плакала из-за него, сидя на широком подоконнике с бокалом газировки, и Илье было проще перевести двести или триста тысяч, чтобы вернуть в дом