Вита Ларина | Игра в жизнь

– Сверни на объездную, Гриша. К старым домам на Рабочей, – тихо сказала мать, не отрывая взгляда от мокрого асфальта. Григорий резко сбавил скорость. Дворники с глухим скрипом размазывали по лобовому стеклу мелкую сентябрьскую морось. – Мам, ты куда? Какая Рабочая? Нам в областной кардиоцентр к десяти утра! Тебя профессор ждёт, оформление на коронарографию и стентирование, койку в стационаре две недели выбивали через главврача! Какая ещё объездная? Елена Павловна медленно повернула голову. В её позе сквозила въевшаяся в плоть за тридцать лет привычка операционной сестры: прямая спина, чуткие пальцы перебирают ремешок старого кожаного саквояжа с медикаментами. На безымянном пальце тускло поблёскивало простое серебряное кольцо, в кармане пальто толстый латунный ключ на потёртом шнурке. – Сверни, сынок, – повторила она с той спокойной, непререкаемой интонацией, с которой в операционной подают хирургу скальпель в момент открывшегося кровотечения. – Я двадцать пять лет ездила в город не на

– Шагу за порог не сделаешь, пока не скажешь, кто тебя там ждёт! – 48-летний Илья намертво вцепился в дверную ручку веранды. Ксения даже не вздрогнула. Она поправила форменный китель дежурной по станции с серебристыми лычками на погонах, положила на комод латунный сигнальный свисток и только потом подняла на мужа глаза. В них не осталось ни привычного страха, ни желания оправдываться. Только студёная пустота осеннего полустанка. – Пусти, Илья. Поезд через сорок минут, – тихо сказала она. – Никуда ты не поедешь! В монастырскую гостиницу она собралась, грехи замаливать! Знаю я эти монастыри! В сорок пять лет бабы на юга к чужим мужикам бегут, а ты в глухомань под Кострому на две недели намылилась? К кому? Кто он? Тот хлыщ из дорожной ревизии, что в августе стрелки проверял? Чего ты с ним на перроне полчаса лясы точила?! – Мы сверяли график движения грузовых составов, Илья. – График она сверяла! – рявкнул он, шагнув вплотную. От него пахло крепким табаком и застарелой, грызущей нутро злоб

– Если твоя мамаша ещё раз заявится к нам без звонка в своих стоптанных калошах, я подам на развод и заберу ребёнка! – визгливый крик невестки заставил 35-летнего Игоря замереть в прихожей с ключами от новенького внедорожника. В глубине просторной гостиной элитного жилого комплекса стояла Снежана – ухоженная женщина в шёлковом халате. На комоде у входа – плетёная берестяная корзинка, накрытая расшитым льняным рушником. Из неё сладко пахло лесной брусникой, сушёными белыми грибами и свежеиспечёнными творожными шаньгами. Мать приехала первым утренним рейсовым автобусом из глухой тверской деревни Заречье, тряслась четыре часа по ухабам, чтобы передать гостинцы для семьи сына. В дом Снежана свекровь даже не пустила: забрала корзинку на пороге, побрезговав пригласить пожилую женщину присесть и выпить чаю, сухо захлопнула дверь со словами: «У нас режим стерильности, не разносите микробы». Игорь промолчал. Он привычно проглотил оскорбление, как делал это последние шесть лет. Успешный директо

– Ирка, не уходи! Останься! – хрипел Сергей, цепляясь непослушными пальцами за край облезлого кухонного стола. В комнате пахло перегаром и безнадёжностью. Ирина даже не вздрогнула. Она лишь плотнее запахнула пальто и застегнула молнию на куртке шестилетней Полины. Двенадцатилетний Егор стоял в дверях с рюкзаком за плечами, держа сестрёнку за руку, и смотрел на отца чужими, остекленевшими глазами. В этом взгляде подростка не было злости – только бесконечная, выжигающая душу усталость. – Не могу, Серёжа, – тихо, без единой слезинки ответила Ирина. – Три года я ждала, когда ты очнёшься. Думала: травма заживёт, комиссию пройдёшь, перетерпим. Ты не руку сломал, ты душу свою предал. Сам себя жалеешь, а на нас с детьми наплевал. – Ира... – в мутной голове Сергея на долю секунды мелькнул животный страх. Мужчина дёрнулся встать, но ноги подкосились, и он грузно осел обратно на табурет. – Куда ты идёшь? Кому ты с двумя хвостами нужна? На улицу пойдёшь? – В общежитие при швейной фабрике. Там ком

– Если продашь корову и трактор ради этой бабьей мазни, я тебя знать не знаю! По миру с девчонкой пойдёшь, попомни моё слово, Тимофей! – зычный голос старшего брата прокатился по деревенской улице, заставив испуганно взметнуться стаю голубей на крыше сарая. Сорокалетний Тимофей молча опустил наковальню на деревянную колоду. В руках он сжимал тяжёлый кузнечный молот, а по широкому, покрытому сажей лбу стекали крупные капли пота. Он не стал ругаться в ответ. Лишь медленно повернулся к распахнутым воротам мастерской, где за деревянным плетнём сидела на брёвнышке его девятилетняя дочь Алёнка. Худенькая, синеглазая девочка в полинявшем ситцевом сарафанчике бережно держала на коленях фанерную дощечку, торопливо выводя кусочком обычного печного уголька силуэт уходящего за реку вечернего солнца. Тимофей овдовел семь лет назад. Жена Полина тихо угасла от воспаления лёгких после промозглой весенней распутицы, оставив мужу трёхлетнюю кроху. Мужики в таёжном селе Кедровка посмеивались: «Не сдюжи

– Если через пять минут этот оборванец не уберётся от нашей калитки, я спущу собаку, а потом вызову наряд полиции! – визгливый голос соседской снохи разрезал вечерний покой деревенской улицы, словно тупая ржавая пила. Вера замерла на пороге крыльца, выронив из ослабевших пальцев бидончик с тёплым парным молоком. Белая пенистая лужица медленно растеклась по свежевыструганным деревянным ступеням, но женщина даже не взглянула под ноги. У покосившейся деревянной калитки стоял человек. Смеркалось. Сырой сентябрьский ветер с реки гнал по пыльной дороге палые рыжие листья, в воздухе тянуло горьким печным дымом, прибитой дождём дорожной пылью и спелыми антоновскими яблоками. Человек был одет в чужую, выцветшую до белизны армейскую штормовку не по росту, в старые растоптанные кирзовые сапоги и с тощим брезентовым вещмешком за сгорбленной спиной. Он судорожно держался за деревянный штакетник узловатыми, тёмными от въевшегося мазута пальцами, словно ноги отказывались держать его тело. Когда путн

– Если переступишь этот порог, матери у тебя больше нет! Слышишь?! Забудь дорогу в этот дом навсегда! – хлёсткий, сорвавшийся на визг крик Надежды Васильевны разрезал душную тишину деревенской избы, словно острая коса. Двадцатилетняя Катя замерла у приоткрытой двери. На дворе стоял дождливый август две тысячи девятого года. В руке девушка сжимала ручку старой парусиновой сумки. В глазах стояли горячие, злые слёзы, но подбородок упрямо подрагивал от отчаянной девичьей гордости. – Ну и оставайся здесь одна! – глухо бросила Катя через плечо. – Всю жизнь ты за меня решала, как жить, с кем дружить и кого любить! А я жить хочу, понимаешь?! Жить по-человечески! Деревянная дверь не хлопнула. Она закрылась с тихим, протяжным скрипом, который оказался страшнее любого выстрела. Надежда Васильевна опустилась на табурет у остывающей русской печи. Ей было сорок пять лет. Вся деревня Заречье знала её тяжёлый, крутой нрав: кремень-баба, несгибаемая, острая на язык, привыкшая тащить всё на своём горбу.

– Колька, замри, не дёргайся, берег ползёт! Назад, пацаны, назад от кромки, всех утянет! – надрывный крик сорокалетнего Ивана перекрыл оглушительный скрежет ломающегося весеннего льда. Высокий глинистый крутояр над речным затоном, подмытый бешеным паводком, трещал прямо под ногами. Тринадцатилетний Колька Гурьянов, сдуру подбежавший к самому краю посмотреть на плывущие ледяные торосы, поскользнулся на раскисшей жиже. Земляной карниз обломился, и мальчишка съехал вниз по крутому склону, повиснув над кипящей ледяной стремниной. Двое его перепуганных дружков стояли у самого края трещины, рискуя в любую секунду обвалиться следом. Иван подлетел к мысу, на ходу скидывая тяжёлую телогрейку. Громким окриком отогнав остолбеневших мальчишек назад, он лёг на мокрую прошлогоднюю траву плашмя, чтобы распределить вес по оседающему грунту, и перегнулся через край обрыва. – Хватай за запястье! Двумя руками держись! – хрипел механик, дотягиваясь до воротника куртки подростка. Пальцы намертво впились

– Оля, только ты не плачь, прошу тебя, – тётя Валя, мамина двоюродная сестра, нервно теребила в руках влажный носовой платок. – Галя перед смертью строго-настрого запретила мне открывать рот. Но я не могу унести этот грех с собой в могилу. Мы сидели на кухне опустевшей двухкомнатной квартиры. Полчаса назад разошлись последние дальние родственники, поминавшие маму. В воздухе тяжело пахло каплями корвалола, восковыми свечами и остывшей кутьёй. Мама тихо угасла от тяжёлой болезни за полгода. Я, взрослая тридцатидвухлетняя женщина, чувствовала себя сейчас маленькой, потерянной и абсолютно одинокой сиротой. А потом тётя Валя достала из своей объёмной сумки старую, заклеенную пожелтевшим скотчем коробку из-под сапог и бережно положила её передо мной на клеёнчатый стол. – Твой отец не погиб в аварии, когда тебе было два года. Он жив, Оленька. *** Я с самого раннего детства выросла с нерушимым знанием: папа разбился на скользкой трассе в девяносто третьем году. Мама не любила о нём вспоминат

– Раз свой наконец-то получился, этого обратно в детский дом сдайте, пока не поздно! Чужая кровь всё равно боком вылезет, наплачетесь ещё с чужим выродком! – свекровь брезгливо кивнула в сторону приоткрытой двери, за которой испуганным воробышком замер пятилетний Дениска, судорожно прижимая к груди деревянный самосвал. Вероника медленно опустила чашку на кухонный стол. В ушах глухо застучала кровь, а пальцы сжались так, что хрустнули суставы. Перед ней сидела Римма Эдуардовна – ухоженная женщина шестидесяти лет, привыкшая диктовать свои безапелляционные условия всей семье. Всего десять минут назад Вероника показала мужу и свекрови первый снимок ультразвукового исследования, на котором отчётливо пульсировало крошечное сердечко. Восемь недель долгожданной беременности. Чудо, вымоленное восемью годами слёз, надежд и душевной боли. – Мама, – голос Максима прозвучал негромко, но в нём зазвенел такой ледяной металл, какого мать от своего мягкого, интеллигентного сына не слышала никогда в ж