Вита Ларина | Игра в жизнь

– Если женишься на женщине с чужим ребёнком, можешь сюда больше не приходить! – отрезала Надежда Васильевна, глядя в упор на единственного сына. – Ты молодой инженер, а берёшь бабу старше себя с чужим приплодом! Запах гречневой каши с тушёнкой до сих пор вызывал у Надежды Васильевны спазм в горле. От жгучего воспоминания о том вечере, когда сын в последний раз сидел за её столом. Ему было двадцать шесть лет. Взрослый, надёжный мужик, инженер на заводе. Руки золотые: умели и чертёж рассчитать, и кран починить. Она гордилась Лёшей до дрожи, нахваливала соседкам во дворе: единственный сын, надежда и опора. А потом он привёл Римму. Римма была старше на четыре года, носила дешёвые серёжки из ларька у остановки и держала за руку мальчика трёх лет. Малыша звали Тимур. Он прятался за мамину юбку и испуганно смотрел на Надежду Васильевну круглыми карими глазами. – Мама, познакомься. Это Римма. Мы теперь вместе. Надежда Васильевна тогда выдавила дежурную улыбку, налила чай в парадные чашки с зо

– Горшкова-то мальчишку захомутала! Ему едва двадцать один стукнуло, только шинель снял, а ей под сорок! Стыдобища на весь район! – зло бросила учётчица фермы, с размаху грохая цинковым ведром о замшелый сруб колодца. Деревня тогда вынесла скорый приговор: и года вместе не протянут. Прошло сорок лет. И считать чужие вёсны перестали все, кроме тех, кто сам в злобе остался у разбитого корыта. Антонина резала сочный зелёный лук на веранде, когда почтальон Зоя притормозила велосипед у калитки и звонко крикнула через потемневший штакетник: – Тоня, бросай нож, пляши! Тебе поздравительная телеграмма! Срочная, из самого города! Антонина вытерла влажные руки о холщовый передник и не спеша сошла по дощатым ступеням. Ноги в коленях тупо ныли к скорой затяжной непогоде. Сорок лет назад по этой же лестнице она взлетала птицей, даже перил не касаясь. Телеграмма пришла из Вологды: «Бабуля, дедуля, с рубиновой свадьбой! Сорок лет вместе – это настоящий подвиг. Еду вечерним рейсом, везу торт». Антонина

Тридцать свечей на торте. Я зажигала их по одной, расставляя ровным кругом, и думала, что это будет лучший день рождения за последние годы. Павел обещал вернуться с работы пораньше. На столе стояла бутылка просекко, которую я купила ещё вчера, и салат, который он любил больше всего: с гранатом, грецким орехом и копчёной курицей. Я Ксения. Мне тридцать. И три года я считала себя самой обычной женой самого обычного мужа. Звучит скучно, правда? Но именно так всё и было. Павел стоял передо мной, высокий, с широкими плечами, в расстёгнутой куртке поверх серого свитера. Он обернулся, потому что я уронила папку с документами, и бумаги веером разлетелись по полу. – Давайте помогу, – сказал он, и голос у него был спокойный, низкий. Мы собирали листы вместе. Наши пальцы соприкоснулись над копией моего паспорта. Глупо, по-киношному. Но мне тогда было двадцать семь, и я только что рассталась с человеком, с которым прожила три года: снимали комнатуху в коммуналке на Сортировке. Мне хотелось в

Нина стояла на крыльце роддома и считала машины. Белая, серая, тёмная с помятым крылом. Ни одна не остановилась у парадного входа. Дочка спала в плотном байковом одеяле, перевязанном розовой лентой. Мартовский ветер бросал в лицо колючую крупу мокрого снега. Нина переложила тяжёлый свёрток на левую руку, а правой достала телефон. Двенадцать исходящих вызовов Геннадию – и ни одного ответа. Она набрала номер снова. Длинные гудки тянулись бесконечно, а затем механический женский голос равнодушно отрезал: «Абонент временно недоступен». Куртка на Нине была тонкая, демисезонная. В октябре, на пятом месяце, когда начались сильные боли и её на скорой увезли в областной центр с угрозой выкидыша, эта куртка застёгивалась свободно. Но за пять месяцев на больничной койке куртка стала мала, а муж – муж просто исчез. Нине двадцать три. Своего угла у неё не было никогда: после детского дома ей полагалась койка в общежитии при хлебозаводе, где она работала укладчицей готовой продукции. С Геннадие

Похороны прошли в четверг, а в пятницу Неля уже позвонила оценщику. Её младшая сестра Тамара узнала об этом от соседки. От Зинаиды Фёдоровны, которая жила через забор и видела, как незнакомый мужчина в костюме ходил по двору с планшетом и фотографировал фасад. – Тамара Евгеньевна, я думала, ты знаешь, – сказала соседка по телефону. И голос у неё был такой, будто она извиняется за чужой грех. Тамара, конечно, знала. Не про оценщика. Про то, что Нелька торопится. Она всегда торопилась: первой родилась, первой вышла замуж, первой уехала из этого дома. А теперь первой хотела его продать. Дом стоял на улице Мичурина, в посёлке Раздольное. Одноэтажный, кирпичный, с верандой, которую отец пристроил в девяносто втором году. Крыша из шифера, потемневшего от времени. Яблони во дворе, три штуки, и вишня у забора. Сначала с мужем, потом без него. Евгений Павлович умер в 2013, тихо, во сне, и мать после этого стала разговаривать с цветами на подоконнике. От одиночества, очевидно. Тамара приезжал

– Надень пиджак и помалкивай, Максим! Скажешь отцу, что тебя назначили главным инженером филиала. Узнает старик, что ты по ночам улицы на тракторе скребёшь – инфаркт ему обеспечен! Старший брат Артур повесил на вешалку чехол с новым шерстяным костюмом. В сорок лет Артур был преуспевающим коммерческим директором логистической компании: тугие манжеты с запонками, бархатный баритон и неискоренимая привычка командовать всеми вокруг. Максим сидел на табурете в прихожей съёмной однушки, сжимая в мозолистых пальцах чашку с остывшим чаем. Ему тридцать два. Три месяца назад проектный институт, где он восемь лет работал инженером-конструктором, признали банкротом. Чтобы платить ипотеку за квартиру в строящемся доме и покупать продукты, Максим устроился в городское дорожное управление – водителем ночного грейдера-снегоочистителя. Смена с одиннадцати вечера до семи утра, грохот гидравлики, ледяной наст и тридцать пять тысяч оклада с премией за тонны вывезенного снега. – Артур, это подло, – глух

– Не тормози, жми на газ! Это просто бродячая псина! У меня самолёт через два часа! – рявкнул пассажир с заднего сиденья, нервно поправляя шарф из тонкого кашемира. Фёдор не ответил. Он вдавил тормоз обеими ногами, и тяжёлый полноприводный «Соболь» с глухим скрежетом шипов по наледи замер в трёх метрах от белоснежной собаки. Шёл восьмой час утра. Над глухим таёжным перевалом между Великим Устюгом и Вологдой бушевала ранняя ноябрьская позёмка. Метель крутила белые вихри в свете фар, бросая в лобовое стекло колючую ледяную крупу. На трассе, задыхаясь от бега, сидела западносибирская лайка. Шерсть на боках слиплась от крови и колючего наста, хвост-бублик безвольно опустился, но янтарные глаза смотрели в лобовое стекло с такой человеческой мольбой, что у Фёдора сжалось горло. Собака вскочила, бросилась к капоту, отбежала к кювету, оглянулась и завыла – тонко, надсадно, зовя за собой. – Вы с ума сошли?! – пассажир, 38-летний столичный девелопер Владислав, сердито захлопнул крышку ультрабу

– А в холодильнике больше ничего нет? – Денис заглянул в кастрюлю с тушёной картошкой так, будто надеялся разглядеть на дне что-то съедобное, но вежливо смолчал. – Картошка с мясом, шесть котлет и квашеная капуста, – отозвалась я из прихожей, стягивая с гудящих ног форменные туфли. – Тебе, тридцатилетнему мужику, этого на один ужин мало? – Да нет... нормально. Просто спросил. Я двадцать четыре года заведовала центральным почтовым отделением городка. Полдня на ногах, приём заказных бандеролей, скандалы из-за не дошедших вовремя пенсий и отчёты перед областным управлением. Прошла на кухню, глянула на сына. Денис сидел за столом, торопливо черпая картошку и не отрывая взгляда от экрана телефона. Через двадцать минут, когда он ушёл в свою комнату, мой телефон на комоде коротко звякнул. «MIR-5512 19:42 Оплата 2650р APTEKA*ZDRAV Баланс: 41200р». Следом через три минуты – второе списание: «MIR-5512 19:45 Оплата 1890р DETSKY*MIR Баланс: 39310р». Я присела на табурет. Сын жил со мной полтора

– Или продавай дедовский дом и отдавай деньги Кириллу, или пошла вон из семьи! Приживалка, взяли тебя из деревни в профессорский дом, а ты копейки зажимаешь! Борис Игнатьевич с грохотом опустил тяжёлый кулак на полированный стол, так что подпрыгнули хрустальные рюмки и звякнуло блюдо с заливной рыбой. Бывшему главному энергетику оборонного завода исполнилось семьдесят. В гостиной просторной «сталинки» собралась вся многочисленная родня: двоюродные сёстры в крепдешиновых платьях, племянники, старые коллеги по министерству. Вера сидела рядом с мужем Дмитрием, прижимая к себе шестилетнюю дочку Аришу. У девочки от громового баса деда задрожали губки. В комнате повисла вязкая, парализующая тишина. Кто-то из гостей неловко кашлянул в салфетку. Анна Савельевна, кроткая жена именинника, побелела как полотно и опустила глаза в свою тарелку. У Веры обожгло щёки стыдом. – Борис Игнатьевич, в этом доме моя мама доживает, – тихо, но твёрдо выговорила Вера. – Мы не можем продать родовую землю, ч

– На такси доберёшься, Таня. У меня резина ещё летняя, гололёд начался, не хватало ещё машину расколотить. И вообще, у нас с мужиками сбор в гараже через час. Григорий бросил связку ключей от квартиры на подоконник в травмпункте, развернулся в начищенных ботинках и зашагал к выходу. Стеклянные автоматические двери приёмного покоя разъехались перед ним с сытым шипением, впустив клубы колючего февральского воздуха. Татьяна сидела на жёстком деревянном топчане у кабинета травматолога. Правую руку туго стягивал свежий гипс, от которого всё ещё исходил сырой аптечный холод, а в здоровой левой руке сиротливо висел порванный полиэтиленовый пакет со сливочным маслом и картошкой. Она поскользнулась сорок минут назад на ступенях супермаркета. Упала всем весом, услышав противный сухой хруст в запястье. Позвонила мужу, уверенная, что он примчится через пять минут: его автосервис находился буквально в трёх перекрёстках. Григорий приехал. Но лишь для того, чтобы поморщиться при виде гипса, заявить