С чистого листа. Мистика, фэнтези

Голос был чужим. Он царапал горло, как сухая корка, но с каждым выдохом становился всё увереннее, всё чище. Я не знала слов. Да и какие слова нужны горю, которое старше любых слов? Зажмурившись, я пела звуками. Я пела гудением шмеля в летний полдень, когда мир замирает от зноя. Я пела плеском воды о борт лодки. Я пела скрипом снега под валенками, когда возвращаешься домой в тепло. Начало истории Лихо лежало, уткнувшись мне в плечо. Его тяжёлое дыхание опаляло мою шею, но я не отстранялась. «А-а-а... баю-бай... спи, беда... засыпай...» — выводила я, раскачиваясь из стороны в сторону, как это делало само Лихо еще недавно. Теперь мы качались вместе, в одном ритме. В полумраке риги начало происходить что-то странное. Тени, что густо лепились по углам, начали светлеть. Воздух, спёртый и гнилой, задрожал. Я чувствовала, как меняется тело под моими руками. Жёсткие, костлявые плечи Лиха смягчались. Острые углы локтей, колени, выпирающий хребет — всё это сглаживалось, оплывало, как воск свечи.

Лихо замерло. Его длинные, скрюченные пальцы, похожие на обгорелые ветки, остановились в вершке от моего лица. Я держала перед собой ломоть хлеба. Рука моя дрожала, но я не отводила её. Начало истории Существо долго смотрело на хлеб. Потом перевело взгляд на меня. В его единственном, мутном и бездонном, глазу мелькнуло что-то похожее на недоумение. Словно оно забыло, или вовсе не знало, что такое хлеб. Словно испокон веков ему никто ничего не предлагал. Его только проклинали и бежали от него без оглядки. Лихо медленно, с таким хрустом, будто валежник ломался, опустилось на корточки — наши лица оказались теперь на одном уровне. Потянуло сырой землёй и стоячей водой, но сквозь этот смрад пробивался совсем другой запах. Так пах бабушкин сундук, давно позабытый на чердаке — унынием и старостью. Лихо не взяло хлеб. Оно потянулось к нему, понюхало, ткнулось носом и отшатнулось, будто обожглось давно остывшей горбушкой. «Странная еда... не для меня...» — прошелестел у меня в голове сухой голо

Дорога к болоту была старой, забытой, как дурной сон. Когда-то здесь возили торф, но потом люди перестали сюда ходить, перестали за гатью следить, она и прогнила. Теперь тут хозяйничали только кривые ивы да острая, как бритва, осока. Начало истории Парни тащили меня молча. Они не смотрели на меня, старались даже не касаться моей кожи лишний раз, будто я уже была мёртвой или заразной. Один держал за рукав рубахи, другой подталкивал в спину, когда я спотыкалась. Я не вырывалась. Смысла не было. Вокруг — топь. Шаг влево — и ухнешь в трясину по горло, шаг вправо — запутаешься в корягах. Да и куда бежать? В деревню, где мою душу продали за свою спокойную жизнь? Голоса вещей здесь звучали иначе. Если в деревне они ныли и жаловались на тяжёлую работу, то тут, на болоте, они шептали. «Ложись... отдохни...» — булькала чёрная жижа под ногами. «Здесь мягко... здесь тихо...» — шуршал сухой камыш. Они звали меня сдаться. Уснуть и не проснуться. Впереди показалась рига. Это было страшное строение. О

Оно двинулось. Не пошло — поплыло над землёй, едва касаясь побуревшей травы рваными полами своего одеяния. Я стояла, вжавшись спиной в мокрый плетень, затаив дыхание. Мне казалось, если я выдохну, этот серый клуб дыма заметит меня, повернёт свою безликую голову и... И тогда конец. Начало истории Но фигура проплыла мимо. Вблизи Лихо казалось ещё огромнее, и веяло от него не холодом, а какой-то затхлой сыростью, словно открыли погреб, где сгнила вся картошка. И тишина. Страшная, ватная тишина плыла вместе с ним. Пока оно было рядом, мир молчал. Но стоило фигуре удалиться шагов на десять, как в мою голову снова ворвались звуки — но теперь это был не привычный гул, а панический визг. «Прячься! Прячься!» — скрипели жерди забора. «В землю! В корни! Глубже!» — выла пожухлая крапива. «Беда! Беда чёрная!» — дребезжало оброненное мною ведро. Я зажала уши ладонями, но голоса вещей звучали внутри черепа. Они метались, бились, как птицы в клетке. Лихо медленно брело по главной улице. Оно не смотрел

Осень в Гнилом Куте умирала долго и мучительно. Она не вспыхивала золотом, как в других краях, а сразу ложилась на землю бурой гнилью, пропитывала воздух запахом прелых листьев и стоячей воды. Солнце, если и показывалось, было бледным, словно бельмо на глазу слепого старика. Я сидела на крыльце мельницы, обхватив колени руками, и слушала. Для всех остальных в деревне я была пустой. «Блаженная», — говорили бабы, крестясь. «Немая дура», — сплевывала мельничиха Аграфена, проходя мимо с тяжёлыми ведрами. Они думали, что раз у меня нет голоса, то и внутри у меня — тишина да пустота, как в дырявом горшке. Если бы они знали. Мир не замолкал ни на секунду. Он кричал, стонал, шептал и жаловался. Я слышала не людей — их пустые слова пролетали мимо, как сухие листья. Я слышала вещи. Слышала, как ноет старая ступенька подо мной: «Тяжело... сгнила я... скоро тресну...» Слышала, как в глубине дома визжит от боли чугунок, который Аграфена скребла ножом слишком сильно. Слышала, как за околицей, в лесу

Весна накрыла лес, словно кто-то открыл заслонку печи. За одну ночь снега, которые лежали метровым саваном, осели, потемнели и превратились в бурные ручьи, смывающие в овраги грязь и память о Зиме. Лес, оглушённый и израненный морозом, жадно пил воду, залечивая раны. Начало истории Первая часть дилогии Яромила поправлялась долго. Тень Царицы оставила на ней неизгладимые следы. Широкая седая прядь у левого виска, там, где венец впивался глубже всего, не потемнела даже спустя месяцы. А в её глазах, когда она злилась или долго смотрела на огонь, иногда проскальзывал странный, холодный блеск — отсвет чужой силы, которая навсегда изменила её суть. Но она была жива. И она была собой. Будимир выходил её. Первые недели, когда она не могла даже ложку поднять, он был её руками и ногами. Он варил отвары по старым рецептам, кормил её, как малого ребёнка, смывал с её кожи запах тлена. Но с каждым днём, пока Яромила приходила в себя, сам он угасал. Плата, взятая Стражем моста, и магический удар, нан

Будимир и Яромила вывалились из тумана Чёрного оврага, словно две дохлые рыбины, выброшенные на ледяной берег. Явь обрушилась на них шквалом ощущений: ослепительная, режущая глаза белизна; воющий, раздирающий плоть ветер; холод, продирающий до самых костей. Будимир грудью рухнул в сугроб, хватая ртом ледяной воздух. Лёгкие пылали, сердце колотилось в грудной клетке, готовое разорваться. Переход высосал из него последние капли сил. Начало истории Первая часть дилогии Рядом, на снегу, лежала Яромила. Она уже не была эфирным видением. Её призрачная форма уплотнялась, набирала цвет и вес, но всё ещё казалась инородным в этом мире плоти и крови. — Мы вернулись... — прошептала она, с недоумением разглядывая свои руки, которые уже не пропускали свет. Снежинки опускались на её ладонь и не таяли. — Это лишь передышка, — проскрипел Будимир, тяжело опираясь на посох, чтобы подняться. Ноги предательски подкашивались. — Твоё настоящее тело всё ещё в её власти. Ты — лишь дух, выброшенный на берег от

Путь назад съёжился, но утяжелился вдесятеро. Плоть, лишённая последнего теплотворного сока в разговоре с Дрогомиром, костенела в этом лишённом температур мире. Будимир двигался, заставляя мертвеющие ноги подчиняться железной команде разума, хватаясь за посох, как утопающий — за спасительную ветвь. Начало истории Первая часть дилогии На берегу Смородины туман свернулся в клубящийся ком. Река взволновалась, её маслянистая гладь вздыбилась пузырями, чуя присутствие живого. И в этой белесой хмари, у самой кромки, начала вырисовываться фигура. Но это был не Страж-волк. На сером, как пепел, песке сидела девушка. Она была словно соткана из тумана, края формы колыхались. Подол платья струился в несуществующем течении, а ступни увязали в песке, который поглощал их с неторопливой, равнодушной жадностью. Она перебирала гладкие серые камешки, выкладывая из них узоры: круг в круге, бесконечный и бесцельный хоровод. Будимир остановился. Сердце сжалось в ледяной ком и затихло, отказавшись поверить.

Навь встретила его безмолвием. Глухим, абсолютным, в котором грохот собственного сердца отдавался в черепной коробке. Здесь не было неба — лишь приплюснутый свод цвета холодной золы, по которому ползли клочья тумана. Не было и солнца — сизый, равнодушный свет сочился из самой толщи воздуха, не рождая теней, не оставляя бликов. Начало истории Первая часть дилогии Земля под ногами была как серый пепел, спрессованный в твёрдый наст. Из него торчали остовы деревьев — белые, гладкие, точно гигантские полированные кости. Их ветви застыли навек, ведь здесь закончились ветра. Воздух не двигался — он висел густым, пыльным маревом, отдавая запахом пыльных фолиантов и сушёных, давно забытых букетов. Будимир брёл по едва угадывающейся тропе. Его новое, состарившееся тело ныло каждой косточкой, каждой жилкой. Колени скрежетали, спина гнулась под незримой тяжестью, будто на неё навалилась все тяготы этого мира. Сердце стучало в груди глухо и неровно, словно приноравливаясь к замедленному ритму небыт