Сюрреалистические притчи

Мы открыли кафе на деньги моих родителей в мае. Три миллиона рублей — сбережения за двадцать лет. Отец отдал без вопросов, когда Артём взял меня за руку и сказал: «Мы создадим что-то своё. Наше». Глаза у него блестели. Я верила. Верить было так легко. Ирина Петровна — его мама — плакала на открытии. Обнимала всех посетителей. Говорила официанткам: «Вы теперь моя семья». Я улыбалась. Думала — какая тёплая женщина. Как повезло Артёму с матерью. Как повезло мне — она примет меня как родную. Отец попросил расписку. Артём кивнул, достал ноутбук. Но Ирина Петровна подошла, положила руку на его плечо: — Зачем бумаги между своими? Деньги общие — семья одна. Разве не так? Артём закрыл ноутбук. — Мама права. Мы же одна семья. Отец нахмурился. Но махнул рукой — дочь счастлива, зять хороший, чего мелочиться. Я подписала договор дарения на имя Артёма. «Чтобы проще было с регистрацией», — сказал он. Я не спорила. Любовь не считает копейки. Первый месяц кафе приносило прибыль. Я приходила в шесть утр

Я вышла за Андрея потому что он был стабильным. Не потому что сердце замирало, когда он входил в комнату. Не потому что хотелось целовать его каждую минуту. А потому что он работал бухгалтером в одной фирме семь лет, получал шестьдесят пять тысяч в месяц и никогда не пил по будням. Мама сказала у алтаря, прижимая букет к моей груди: — Никакой романтики. Но стабильность — это надёжнее любви. Запомни это. Андрей стоял рядом в дешёвом костюме, купленном в «Снежной Королеве». Улыбался. Глаза светились. Он любил меня. По-настоящему. А я любила его стабильность. После свадьбы мама обошла нашу однушку — тридцать восемь метров, хрущёвка, пятый этаж без лифта — и покачала головой. — Однушка? — спросила она. — Стыдно. — Мы только начали, — ответила я. — Начали? Ему тридцать восемь. Не двадцать. Надеюсь, Андрей не просяживает штаны на одной работе до пенсии. Нужен рост! Андрей покраснел. Молчал. Стоял у окна и смотрел на двор — дети играли в песочнице, бабушки на лавочках. Его мир. Его спокойная,

Я положила вилку на тарелку и сказала: — Я беременна. От Марка. Мать замерла с ложкой над супом. Брат оторвал взгляд от телефона. — Кто такой Марк? — спросила мать. — Познакомились в интернете. Встречались три раза. Он из Казани. Ложка упала в тарелку. Булькнуло. — Ты с ума сошла? — Нет. Я хочу этого ребёнка. Брат фыркнул: — Три встречи? Это не мужчина — это спермодонор с претензией на отцовство. Я положила ладонь на живот. Ещё плоский. Но внутри — что-то новое. Тёплое. Моё. — Это моя жизнь, мама. Мать вскочила. Стул отъехал с визгом. — Ты позоришь семью! Двадцать шесть лет, образование, работа — и что? Ребёнок от незнакомца? Люди что подумают? — Какие люди? — Все! Родственники, соседи, коллеги! Ты же понимаешь — никто не поверит, что он «хороший». Все подумают — дешёвка, которая развелась на ребёнка! — Он не дешёвый. Мы переписываемся каждый день. Он… — Он?! — закричала она. — Ты его три раза видела! Ты не знаешь, женат ли он! Не знаешь, пьёт ли! Не знаешь, есть ли у него судимость! —

Мама разлила компот по гранёным стаканам, и капля упала на скатерть — жёлтое пятно посреди белого хлопка. Брат поднял бокал первым. — За папу, — сказал он, голос дрогнул специально, для эффекта. — Он бы гордился, как мы собрались. Я смотрела на фотографию отца на стене. Три месяца без него. Три месяца тишины после сорока лет его смеха, который заполнял каждую щель в этой квартире. Он ненавидел такие тосты. Говорил: «Смерть — не повод для пафоса. Это повод помолчать». — Папа умер три месяца назад, — тихо сказала я. — Он бы не гордился. Бокал застыл в воздухе. Мать медленно опустила ложку. Звон по фарфору — слишком громкий для такой тихой фразы. — Что ты сказала? — спросила она. — Он ненавидел пустые слова. Особенно про гордость. Брат вскочил. Стул отъехал с визгом. — Ты всегда такая! Портишь всем настроение! Даже сейчас, когда мы вспоминаем отца! — Я его вспоминаю по-своему. — Как? Молча? Как камень? — он ударил кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. — На похоронах ты не плакала! Ни сле

Я смотрела на экран телефона и набирала сообщение матери в тридцать седьмой раз за вечер. «Мама, я съезжаю. Снимаю квартиру». Палец завис над кнопкой отправить. Сердце колотилось так, будто я признавалась в краже. Стерла. Написала заново: «Мам, решила жить отдельно. Нашла вариант за 35 тысяч». Снова стерла. В итоге просто набрала её номер. Она ответила на второй гудок. — Алло? — Мам, я съезжаю, — сказала я и выдохнула. Как будто прыгнула с обрыва. Тишина. Потом скрип стула — она встала из-за стола, прошла на кухню. Слышно было, как капает вода из крана. — На что? — спросила она наконец. — На зарплату. — На зарплату кассира? Тридцать пять тысяч в месяц? Ты в своём уме? Я сжала телефон. В горле стоял ком. — Есть депозит. Нашла вариант на окраине. Двушка старая, но своя. — Своя? — она фыркнула. — Аренда — это не своя. Это когда каждый месяц нищая просишь у кого-нибудь денег. В трубке раздался щелчок — она включила громкую связь. — Света, слышишь? Наша Анна решила жить одна. В сорок лет. Г

Анна смотрела на праздничный стол, который она накрывала последние три часа. Хрустальные фужеры, тонкий фарфор, доставшийся от бабушки, и утка с яблоками, томящаяся в духовке, наполняла квартиру ароматом праздника. Сегодня было десять лет. Десять лет их «идеальной» жизни с Вадимом. Она поправила выбившуюся прядь волос и улыбнулась своему отражению в зеркале прихожей — в шелковом платье цвета полночи она выглядела именно так, как любил муж: элегантно, спокойно, надежно. Звонок мобильного раздался, когда она уже зажигала свечи. — Ань, родная, прости, — голос Вадима в трубке звучал не просто устало, а как-то надтреснуто, вымотано. — У нас тут катастрофа в отделе. Аудиторы приехали внезапно, шеф рвет и мечет. Я застрял минимум до полуночи, а может, и до утра. Не жди меня, ужинай сама и ложись. Я безумно тебя люблю, с праздником нас... Анна не успела даже поздравить его в ответ — в трубке раздались короткие гудки. Она опустила руку с телефоном и медленно села на край дивана. Свечи продолжал

Приемная нотариуса Левицкого больше напоминала склеп, чем офис успешного юриста. Тяжелые портьеры цвета запекшейся крови не пропускали шум мегаполиса, а кондиционер работал на такой мощности, что казалось, будто здесь поддерживают температуру, необходимую для сохранения тела самого Бориса Громова. Елена Сергеевна Громова сидела в глубоком кожаном кресле, сложив руки на коленях. На её безымянном пальце всё еще красовался огромный бриллиант — «кольцо за выслугу лет», как она называла его про себя. Тридцать лет брака. Пять лет — как в сказке, десять — как в тумане, и последние десять — как в окопе. Она знала, что за дверью кабинета решается не просто вопрос денег. Там подводилась черта под её жизнью. Она была идеальной женой: прощала интрижки с секретаршами, терпела его пьяные вспышки гнева, закрывала глаза на то, как он ломал судьбы конкурентов. Она заслужила этот «золь за мужество» в виде контрольного пакета акций. Справа от неё Артем, старший сын, нервно постукивал по колену дорогим см

Рулон тяжелой атласной ленты, оставшийся от оформления свадебных приглашений, всё еще валялся на комоде, напоминая о счастье, которое длилось ровно семь дней. Анна и Павел только вчера вернулись из короткого отпуска в Сочи — их первого и, как оказалось, последнего глотка свободы. Звук ключа в замке прозвучал как выстрел. Тамара Петровна вошла в прихожую не как гостья, а как хозяйка на инспекцию. В руках она сжимала толстую общую тетрадь в клетку. — Ну что, молодые, — свекровь даже не сняла норковое манто, несмотря на теплый сентябрь. — Отгуляли? Теперь пришло время серьезных разговоров. Павлик, я составила подробную смету вашего «отдыха». Анна, я видела выписку: ты потратила в аэропорту пятьсот рублей на кофе и какой-то десерт. Ты хоть понимаешь, что на эти деньги можно было купить два килограмма гречки и пачку масла? У нас в семье деньги не печатают. Анна замерла, сжимая в руках сувенирную ракушку. — Тамара Петровна, это были мои личные деньги. Моя премия за прошлый квартал. Свекровь

Меловая черта в коридоре была неровной, но для Дениса она стала государственной границей. Он провел её на третий день после развода, когда стало ясно: ипотечную двухкомнатную квартиру поделить не получится. Продать её в убыток банк не давал, а денег, чтобы выкупить долю друг друга, ни у кого не было. — Развод получили, поздравляю, — Денис швырнул кусок мела в угол. — Но из квартиры я не уйду. Моя доля — малая комната. Твоя — большая. Кухня, санузел и коридор — нейтральная территория. Но если я увижу твой тапочек на моей стороне, я его выкину в мусоропровод. Марина смотрела на эту черту и не верила, что человек, с которым она прожила пять лет, может превратиться в это. — Денис, это безумие. Мы не можем так жить. Давай выставим квартиру на продажу ниже рынка, закроем долг и разбежимся! — Чтобы я потерял первый взнос? — он усмехнулся. — Нет уж. Живи и мучайся. И кстати, завтра моя мать привезет свои вещи. Она поживет в моей комнате, пока у неё в квартире ремонт. Ей нужно за мной присматри

Праздничный ужин остывал на столе. Елена потратила три часа на то, чтобы приготовить утку в апельсиновой глазури и украсить гостиную свечами. Сегодня было ровно два года со дня их свадьбы с Максимом. Она хотела тишины, полумрака и хотя бы одного вечера, когда в их жизнь не ворвется тень его прошлого. Звонок разрезал тишину как скальпель. Максим вздрогнул, бросил вилку и потянулся к смартфону. Елена видела, как изменилось его лицо — оно мгновенно стало виноватым и напряженным. — Да, Наташа. Что-то случилось? — голос Максима стал заискивающим. Елена слышала резкий, визгливый голос бывшей жены даже из динамика. Наталья не просила, она приказывала. — Максим, дети скучают! Артем плачет, он порвал кроссовки на тренировке. Если ты сейчас же не приедешь и не привезешь деньги на новые, и не заберешь их на выходные, можешь забыть дорогу к моему дому. Я подам на пересмотр алиментов, ты меня знаешь. Мне плевать на твои планы! — Наташ, но у нас годовщина... — Максим робко посмотрел на Елену. — Годо