КАРАСЬ ПЕТРОВИЧ

Тася жила у бабушки уже третью неделю августа. В городе родители всё ещё делили привычные вещи и говорили друг с другом слишком ровными голосами, а мама решила, что до школы дочери лучше побыть там, где никто не хлопает дверями и не спрашивает, на чьей стороне она останется. Бабушка жила в старом двухэтажном доме возле рынка, за которым тянулся двор с гаражами, липой и облупленной беседкой. По вечерам на бревне у качелей собирались дети со всех соседних подъездов. Тася проходила мимо них, держась ближе к стене. Во дворе у всех были свои места. Вика садилась на перекладину качелей и болтала ногами. Братья Климовы гоняли мяч между двумя ржавыми трубами. Ксюша устраивалась на верхней ступеньке лестницы и решала, во что играть, кто будет водить и когда пора расходиться. Она не кричала без причины. Ей просто нравилось, когда остальные ждали, куда она покажет пальцем. В июле младший мальчик из соседнего дома ушёл за магазин, пока все играли в прятки, и его долго звали со двора. После этого К

В пятницу утром Севу должны были увезти из приюта. Вместе с ним — ещё семерых взрослых котов. На дверце его клетки уже висела бирка с номером переноски, и Нина не снимала её только потому, что до вечера оставалось несколько часов, а за это время иногда случались вещи, на которые никто не рассчитывал. Приют переезжал. Старое помещение у автосервиса продали, новое нашли на другом конце города. Места там не хватало. Котят и ручных молодых кошек разобрали по передержкам быстро; взрослых распределяли туда, где были свободные клетки. Севе достался городской центр временного содержания. Нина старалась не думать, сколько раз она потом сможет наведываться к нему и будет ли он её узнавать. Он попал к ним в начале осени. Пожилая хозяйка уехала к дочери в другой город. Родственники оставили кота на лестничной площадке вместе со старой переноской. Соседка занесла его в квартиру на ночь, потом нашла номер приюта. В карточке значилось: «Сева, около шести лет, домашний, спокойный». Сева и правда был с

У ворот приюта «Второй шанс» висел лист ватмана, прикреплённый к сетке прищепками. На нём крупными буквами было написано: «Сегодня собак не выбирают. Сегодня собаки знакомятся с людьми». За воротами уже собирались гости: кто-то держал детей за руки, кто-то приехал вдвоём и старался говорить вполголоса, словно вошёл в библиотеку. Во дворе стояли складные стулья, стол с анкетами и миски с водой. Волонтёры просили не шуметь, не тянуть к собакам ладони и не обещать себе лишнего. Самые трудные обещания люди обычно давали именно в такие дни. Таисия, заведующая приютом, повторяла правила спокойно и без улыбки. Она знала, как быстро весёлое утро превращается в неловкость, когда взрослый человек понимает: пёс не подошёл к нему, а подошёл к соседу. Первой из ворот вывели Кнопу, рыжую дворняжку с одним торчащим ухом. Она обошла стулья, обнюхала чьи-то ботинки и легла возле женщины в зелёном пальто. Та не стала хватать её за ошейник, только положила варежку рядом на доски. Кнопа понюхала варежку,

К концу ноября дорога на Липовку уже к четырём часам становилась серой, а мокрые поля по обе стороны казались пустыми и бесконечными. Даша ехала с Арсением к их маленькому дому: нужно было проверить печь перед холодами и забрать банки, оставленные в кладовой с осени. У старой груши, которая росла в стороне от трассы, она заметила рыжее пятно и сначала решила, что это брошенный плед. Машину она остановила не сразу, а через несколько метров, потом сдала назад и долго смотрела в боковое стекло. Рыжее пятно подняло голову. Собака стояла на короткой синей верёвке. Её привязали к стволу так крепко, что она могла сделать только два шага в каждую сторону, а на сухой траве уже вытоптался круг. На ветке болталась детская варежка с зелёной полосой, зацепившаяся за узел; она то липла к мокрой коре, то снова приподнималась от ветра. Собака не лаяла и не тянулась к машине, лишь дышала часто и негромко. В её миске, перевёрнутой вверх дном, лежал комок листьев. — Может, её здесь ненадолго оставили, —

К вечеру у старого карьера стало темнее, чем в лесу. Серый фургон остановился возле бетонной трубы, где по весне бежала вода, а теперь лежали слежавшиеся листья. Мужчина в стёганой куртке достал из кузова ящик из-под яблок и поставил его у самого края насыпи. Внутри шевелились два щенка, похожие один на другого: белые лапы, серые уши, круглые животы. — Ну куда мне вас, — проговорил он, не глядя на них. — Дома и так не повернуться. Он говорил тихо, однако слова всё равно звучали как оправдание, которому никто не верит. Утром соседка советовала отвезти малышей в приют, но мужчина только махнул рукой: в район ехать далеко, платить надо, да и жена уже третий день повторяла, что кормить шестерых щенков она не станет. Он накрыл ящик старым полотном, чтобы снег не сыпался внутрь, и положил сверху синюю бечёвку, которой утром стягивал коробки. Один щенок тут же выполз наружу. Он поскользнулся на мокрой земле, ткнулся носом в колесо и попытался догнать фургон, когда тот тронулся. Второй остался

В день рождения Ники отец вернулся домой раньше обычного. В руках он держал картонную коробку с круглыми отверстиями, из которых выглядывала рыжая мордочка. Девочка застыла у стола, забыв про свечи на торте. Павел улыбался так, словно подготовил главный подарок в её жизни. Щенок тихо поскуливал, перебирал лапами по картону и пытался высунуть нос наружу. Тоня сразу поняла, что никто с ней ничего не обсуждал. — Это тебе, Ника, — сказал Павел. — Только сама будешь за него отвечать. Дочь кивала, не сводя глаз со щенка. Она тут же придумала ему имя — Чиж. Щенок чихнул, а Ника рассмеялась и прижала ладони к щекам. Тоня смотрела на мужа и думала о другом. О ранних прогулках, о лужах в прихожей, о корме, занятиях, ветеринаре и о том, что Павел часто задерживается. Но праздник уже шёл, гости сидели на кухне, и она не стала устраивать разговор при ребёнке. Первые дни Чиж был всеобщим любимцем. Павел показывал его соседям, фотографировал с дочерью, рассказывал, каким умным и крупным вырастет пёс.

Раиса Макаровна жила в посёлке Берёзовка, в старом доме у самого перелеска. Муж ушёл из жизни давно, дочь работала в другом городе и приезжала редко, а тишину в комнатах разгоняли четыре подобранных кота. По утрам Мурза сидел на подоконнике, Соня тёрлась о ноги, а два полосатых брата караулили у мисок, пока хозяйка ставила чайник. Раиса Макаровна привыкла разговаривать с ними вполголоса и считала, что дом без живого шороха за дверью становится слишком пустым. В конце ноября она возвращалась от остановки с хлебом и крупой, когда услышала тонкий писк за старым рекламным щитом. Снег лежал на обочине неровными островками, ветер трепал пакет в её руке, а под листом фанеры сидел серый комок с непропорционально широкими лапами. Зверёк не убегал и не тянулся к ней; он смотрел прямо, не мигая. Раиса Макаровна сняла варежку, коснулась его спины и сразу почувствовала под мокрой шерстью мелкую дрожь. Дома она устроила находку в корзине для белья, застелила старым полотенцем и поставила рядом блюдц

К закрытым воротам рыжий кот прибежал в тот час, когда на складе выключали верхний свет. Он не просил еды и не жался к стене, как делал обычно. Кот бросался к железной створке, вставал на задние лапы, царапал нижний край и мчался обратно к тёмному проходу между контейнерами. Потом возвращался. И снова звал. Леонид, заведующий складом, как раз проверял замок на воротах. В кармане его куртки дрожал телефон: дочь напоминала о школьном выступлении, на которое он второй раз за месяц обещал успеть. До начала оставалось двадцать минут, а дома его ждали ещё тетрадь с костюмами, наспех собранный пакет и жена, которая с утра сказала: «Только не опоздай, пожалуйста». Он посмотрел на рыжего кота, переступил через него и потянул створку на себя. — Не сегодня, — сказал Леонид. — Я и так весь день здесь. Кот не отскочил. Он впился когтями в шнурок на ботинке, потянул вниз, метнулся к проходу и обернулся. На секунду Леонид решил, что зверь бешеный, но рыжий не шипел и не бросался. Он просто торопил. П

Ранним мартовским утром Олег Фомин ехал к зимовью по старой лесной дороге и не сразу понял, отчего его напарник Кузьма поднял руку. Снег на просеке был истоптан так, словно здесь всю ночь ходили кругами. Между осин темнела широкая спина, а рядом, в примятом насте, блеснула цепь. — Не подъезжай, — сказал Кузьма. — Там волк. Олег заглушил снегоход и несколько секунд смотрел молча. Зверь лежал на боку, вытянув переднюю лапу. Железные дуги сжали её у самой земли, а следы вокруг уходили один в другой, тесные, торопливые. Волк поднял голову. На людей он глядел не мигая, не рычал и не метался; только грудь ходила быстро, а на шерсти у капкана темнела вода от растаявшего снега. Кузьма снял варежку, присел у следов и провёл пальцем по цепи. На последнем звене висела плоская бирка с выбитыми буквами: СК-7. — Слышь, это же Семёновы метки, — сказал он. — Он такими на снастях помечает всё, что за его базой стоит. Олег ничего не ответил. Над просекой тянулся серый холод. Семён Крылов держал на окраи

Матвей Ковалёв увидел волчицу у старой переправы ещё до рассвета. Она лежала в ольховнике, прижавшись боком к мокрой земле, а рядом пищали трое волчат. Серая собака Матвея, Шельма, не лаяла и не тянула поводок; она стояла у его колена, поджав хвост, и всё смотрела в одну точку. Между двумя кустами блестел стальной кабель, затянутый на передней лапе зверя. Матвей опустился на корточки, снял с пояса кусачки и сначала оглядел место. Петлю поставили ровно на тропе к ручью, под высоту крупного зверя, да ещё прикрыли сухой травой. Так не делают люди, которым нечем кормить семью. Так работают те, кто заранее знает, где зверь ходит к воде и кто потом заберёт добычу. Волчица подняла голову, но даже не попыталась рвануться. Она следила за его руками и время от времени поворачивалась к волчатам, которые сбились под корнем старой ольхи. Матвей подвинулся ближе, дождался, когда она перестанет скрести лапой, и перекусил кабель. Металл поддался не сразу. Когда петля разошлась, зверь ещё долго не вста