Путешествие во времени и другие романы

Дорогие читатели и читательницы! Благодарю Вас за внимание к моим запискам и обещаю продолжить историю Маши и, возможно, полковника Каледина. Искренне Ваша, Мари Волкова написать мне можно на почту tim119@mail.ru

Согласно заявлению военного министра достопочтенного сэра Уинстона Черчилля в палате общин 28 марта 1919 года, события предыдущих нескольких месяцев стали катастрофическими для французов на Украине. Атакуя с юга, они прошли некоторое расстояние от берега, когда столкнулись с превосходящими силами противника, в дополнение к враждебности со стороны местных жителей. Херсон и Николаев, однако, были захвачены, но затем французские войска, как сообщалось, были вынуждены отступить в Одессу морем. В коммюнике Московского Совета от 25 марта говорилось, что большевистские авангарды под командованием товарища полковника Ивана Ященко, подошли к окраинам Одессы. 6 апреля сообщалось, что эвакуация союзников стала неизбежной, и что Перекопский перешеек, соединявший европейскую Россию с Крымом, нуждался в укреплении для защиты Севастополя. Точность прогноза была доказана 9 апреля, когда прошел слух, что падение Одессы официально подтверждено. Всего через два часа после того как французский флот и тран

Мадемуазель Холодная и инженер-капитан Майский были ближе всех к танцполу, но они, казалось, не замечали этого. Время от времени, когда музыка менялась, я улавливал одно - два слова из их разговора: «кинотеатры ... вентиляция... новые проекционные углы, применяемые к серебряным экранам…». Мадемуазель Холодная, по-видимому, делала над собой усилие, чтобы заинтересовать путаницей сухих формальностей своего спутника, чтобы, быть может, заглушить скрытую нервозность, которая проявлялась в том, как она мяла не закуреную сигарету. Старший из двух «нулевых» инженеров вытащил свою авторучку, что-то нацарапал на листе бумаги на обратной стороне карточки меню, и передал карточку инженеру-капитану Майскому, который изучал ее в течение некоторого времени. Оркестр начал играть «Berceuse Triste», тихую и печальную мелодию, где солировали скрипки. В конце концов, инженер Майский кивнул, разорвал меню, отхлебнул шампанского и, закурив трубку, снова кивнул. Мадемуазель Холодная уронила свой кавказский

Винная комната в «Старом погребке Гамбринуса» вполне соответствовала этому некогда знаменитому богемному месту отдыха. Воздух был насыщен табачным дымом, на полу валялись розовые опилки, стояла мраморная статуя Святой Анжелики, служившая главным образом для развешивания пальто, два облезлых попугая громко декламировали строки из греческих песен, а два дряхлых официанта по имени Панайотис и Кристофоро как могли бегали мимо немецкого органа.  Я не мог пить свой турецкий кофе, хотя его сварили по моей просьбе по всем правилам на песке и в серебряной турке. Мои мысли были заняты предстоящим визитом в кабаре «Золотая рыбка», размышлениями о том, что там со мной может произойти и как мне следует себя вести в ситуациях, с которыми мне, возможно, придется столкнуться. Сама неопределенность всего этого дела наполняла меня смутным беспокойством. Я гадал, что случится, если какой-нибудь контрразведчик Белой армии меня разоблачит. Наконец я заставил себя вернуться в образ веселого и беззаботного к

Наконец, графиня Роджерская заметила: — Если большевистские тайные агенты смогут повредить суда,стоящие в гавани, то это будет означать верную смерть для многих сторонников Белого движения. Они все окажутся в Одессе без возможности спасения.  Графиня говорила тихим и совершенно непринужденным тоном, который был одним из самых эффектных трюков этой удивительной еврейки. Как часто в прошлом она точно так же произносила вслух мои самые сокровенные мысли. Как бы желая сменить тему разговора, Графиня Роджерская спросила: — Вам известно сколько всего агентов раньше работали на российскую разведку? — По моим подсчетам их только в Одессе было около двух родных двухсот человек. - ответил я. Моя собеседница мрачно кивнула и добавила: — Насколько мне известно, их всех разыскивают Московские Советы.  Ее рука крепко сжала спинку стула, так, что пальцы стали похожи на клавиши из слоновой кости какого-то очень старого клавесина. Потом она взяла себя в руки и со смехом сказала: — Ох, в некоторые моме

Погода стояла прекрасная, и после двух дней густого тумана и моросящего дождя Одесса поднялась в своем белом величии над синей бесконечностью обдуваемого мистралями пляжа Ланжерон. Взятый напрокат автомобиль высадил меня на углу улицы, где я отпустил водителя. Долговязый грек сплюнул с явным отвращением, так как ему не часто доводилось привозить грузинского офицера в черно-серебряном мундире Кубанской гвардии именно в эту часть Молдаванки. Мой костюм был тщательно подобран, и эффектная форма полностью соответствовала моей новой роли. «Князь Горго Милачвари», как я называл себя теперь, вероятно, носил бы даже шпагу с рукояткой из слоновой кости, но сейчас ее заменял набор лезгинских седельных пистолетов. Императорская Россия никогда не воспринимала таких грузинских князей всерьез, они были, за очень немногими исключениями, всего лишь беками, все владение которых составляла полуразвалившаяся горная деревушка с полудюжиной коз. Они действительно представляли собой редкую смесь Анании и К

Когда я вышел из ресторана, улицы затянул морской туман, и огни нескольких, пока ещё уцелевших фонарных столбов и фары, проезжающих мимо военных машин отбрасывали неясное, призрачное сияние.  Быстрым шагом я дошел до Молдаванки. Там останавливались под разгрузку военные грузовики и повозки с боеприпасами, ощупью пробирались сквозь мрак свистя и крича сенегальские патрули, а со всех сторон, нарастающим печальным хоралом, доносились рожки калмыцких иррегулярных войск, которые рысью гнали своих лошадей в расположения временных лагерей. Продолжая двигаться в восточном направлении, я, в конце концов, добрался до Южной улицы, где туман уже почти развеялся, и можно было разглядеть громоздкие очертания старой еврейской скотобойни.  Странные нечеловеческие звуки донеслись до меня, когда я остановился у того, что когда-то было массивным каменным алтарем для старого греческого распятия. Чуть поодаль, у ворот скотобойни, стояла группа голодных крестьян, с голыми руками и ногами, с запавшими глаза

Постепенно я освободился от всепоглощающей депрессии, и моя обычная сангвиническая привычка к здравомыслию вновь взяла свое. Я понял, что проголодался, и остановился у итальянского ресторана, стилизованного под кафе «Фанкони» в Одессе. Поклонившийся официант распахнул дверь, и я вошел внутрь. В холодной прихожей стоял сенегальский часовой, который, увидев меня, пробормотал что-то по-французски, закатил глаза, глядя на мой потрепанный мундир цвета хаки с шевронами Белой армии и, отдав честь, с грохотом опустил винтовку на землю.  Объявление над дверью гласило: «Для господ, офицеров и дам», в то время как ниже был прикреплен кусок серого картона, который указывал на то, что для обычных солдат и унтер-офицеров вход был закрыт. Я был всего лишь старшим агентом и на мгновение замер в нерешительности. Затем, пожав плечами, толкнул дверь заведения и вошел. Зал был переполнен, оглядевшись я увидел несколько знакомых лиц и, отдавая честь и кивая, я протиснулся к свободному столику. Зал, напом

В тот сырой вечер 27 марта 1919 года, когда я шел по Ришельевской, главной улице Одессы меня переполняло чувство подавленности. Я сбежал из Крыма, где работал в разведке Белой армии, писал бесконечные отчеты и наблюдал, как они пылились на полках в ожидании официального рассмотрения. Я скорее был уже не патриотом, а фаталистом. Как и все одесситы, я видел французские военные корабли, стоявшие на якоре у Большого Одесского волнореза, и наблюдал за высадкой десанта сенегальских войск, закаленных греческих частей, сербских добровольцев, сверкающих броневиков с развивающимися старыми монархическими флагами, танков с антибольшевистскими лозунгами и, наконец, сливок армии генерала Франше д'Эспере, марширующих под звенящие звуки Марсельезы. Потом пришла Белая армия генерала Гришина-Алмазова, странное сборище бывших генералов, бывших полковников, бывших капитанов, бывших лейтенантов, бывших наместников, бывших губернаторов, бывших пажей и бывших кадетов, этих угрюмых детей, несущих на своих с