Киномания СССР

Проверьте, настоящий ли вы знаток золотого фонда советского кино. Узнаете ли вы эти 10 легендарных фильмов по самой известной цитате? Выбирайте вариант ответа и сверяйтесь с правильными ответами в конце этой статьи! А какую самую любимую цитату из советского кино мы забыли включить в тест?

Эй, друзья! Хотите немного повспоминать и повеселиться одновременно? Тогда добро пожаловать на наш кинотест по любимым советским фильмам! Здесь вас ждёт весёлое приключение по страницам киноклассики: яркие персонажи, легендарные цитаты и захватывающие загадки. Давайте вспомним, улыбнёмся и почувствуем тепло старой доброй эпохи. Ну что, готовы? Впереди нас ждут настоящие испытания. Начнём проверку вашей памяти прямо сейчас!

Выберите один правильный ответ под каждым вопросом. На каждый правильный ответ вы получаете по 1 баллу. Наберите 10 баллов.

За каждый правильный ответ вы получаете по 1-му баллу. Если вы ответите правильно на все вопросы то получите 3 балла.

Смоленщина пылала, земля истекала кровью, а небо рвалось от воя «Штук» и «Мессеров». Июль 1941 года был не просто жарким — он плавил души, как горн броню. Наш аэродром, изрытый воронками, походил на погост, где вместо крестов торчали обугленные остовы ЛаГГов да редкие «Яки», что ещё держались за жизнь. Я стоял у «Яка» Кожемяко, бортовой номер «9», чья фанерная кожа хранила свежие заплаты от фрицевских трассеров. Имя Алексей Гришин, что я носил, как краденую шинель, жгло язык, а под гимнастёркой, пропитанной потом и пылью, колотился страх — не за плоть, но за ложь, что держала меня в этом аду. Петька, механик, чьё лицо было чернее сажи кочегара, хлопнул по крылу «Яка» и прохрипел: — Алешка, не тушуйся! «Як» — не твой старый ЛаГГ, гроб деревянный. Лёгкий, верткий, как девка на гулянье. Но мотор — зверь норовистый. Перегреешь — сгоришь, как спичка! Старшина Матвеев, с усами, ржавыми, точно проволока, ворчал, затягивая гайку на стойке шасси: — Лейтенантик, слушай Кожемяко. Он в небе — как

Июль 1941 года превратил наш аэродром в Смоленщине в погост железа. Воронки от бомб «Штук» зияли, как могилы, а обугленные остовы ЛаГГов торчали среди ржи, словно надгробия. Моя «тринадцатая» сгорела в ту ночь, когда «Юнкерсы» обрушили ад на стоянку, и запах горелой резины, смешанный с едким смрадом палёного металла, въелся в лёгкие. Спать я почти перестал — не из-за воя моторов или далёкого гула канонады, а из-за сирен в собственной душе. Я знал: этот ад — лишь пролог. Знал, что Смоленск падёт, что Красная Армия истекает кровью, отступая под натиском танков Гудериана. И я, чужак в теле Алексея Гришина, был занозой в этом времени, сидящей на бочке с порохом чужих судеб. Утро встретило пеленой дыма, что застилала солнце, точно саван. Петька, чьё лицо было серым, как зола, сунул мне жестяную кружку с компотом. — Жив, Алешка, — прохрипел он, вытирая копоть с щёк. — Самолёт — фиг с ним, новый дадут. А ты с «Максимом» дал жару! Фрицу башку снёс! Я кивнул, глотая теплый компот. «Дал жару»?

Смоленщина горела. Не в переносном смысле. Каждое утро меня будил не горн, а глухой гул бомбежек где-то за лесом, на востоке. Воздух был пропитан гарью не от костров, а от горящих деревень. Аэродром жил в лихорадочном ритме похорон и коротких передышек. "Щит из амнезии" трещал под двойным прессом: невыносимой реальности войны и кошмара своего положения. Июль 1941-го. Самый ад. Это знание висело надо мной тяжелее брони. Я знал, что Красная Армия отступает, что немцы рвутся к Смоленску, что наш полк – крошечная песчинка перед лавиной. Каждый вылет мог быть последним не только из-за "Мессера", но и из-за "Штуки", внезапно спикировавшей на стоянку. Работа с Матвеевым превратилась в гонку со смертью. Не "познай машину", а "почини быстрее, иначе не успеем!". Руки в солярке до локтей, спина в пыли, мозг отключен от всего, кроме винта, который надо заменить, пробоины, которые надо заклепать. Старшина уже не ворчал – орал, подстегиваемый сводками с КП: – Гришин! Быстрее! Следующая пара на вылет

Планшет жал пальцы, как раскаленное железо. Фотография чужака – Алексея Гришина – прожигала взгляд сквозь потрепанную обложку. Его жизнь. Украденная. Навязанная. Петькины похлопывания по спине («Отдышись, Алеш, сейчас самолет подлатаем – и как новенький!») были невыносимы. Каждое прикосновение, каждый взгляд механиков, копошащихся вокруг его побитой «тройки», ощущался как укол иглой под кожу. Самозванец. Вор. – Командир ждет, – напомнил Петька, указывая подбородком на низкую, полузасыпанную землей землянку на краю аэродрома, возле кривой березы. – Не задерживайся. Видок у него сегодня… ну, сам знаешь. После боя всегда суровый. «Сам знаешь». Фраза резанула. Я не знал. Не знал этого человека, не знал их отношений, не знал, как должен вести себя настоящий Алексей Гришин после первого боя и сбитого «мессера». Только страх. Страх разоблачения, страх этого разговора, страх перед холодными, режущими глазами «Сокола». С трудом поднялся с ящика. Ноги все еще ватные, но тошнота отступила, сменив

Облака расступились, открыв израненную землю. Черные шрамы пожарищ, извивы рек, как перепачканные кровью ленты. И среди этого – лоскут колхозного поля, изуродованный в аэродром. Визуальные ориентиры, выкрикнутые "Соколом" по радио – кривая березовая рощица, сгоревший сарай – маячили внизу. Посадка. Мысль пробилась сквозь гул мотора и гул в голове. Руки, все еще дрожащие, но действующие на автопилоте выживания, нащупали рычаг шасси. Зеленые лампочки – уже горят? Значит, убрано. Проверил механические указатели едва заметным движением головы – вроде вровень с крылом. Закрылки… выпустить на 15 градусов? Для сокращения разбега. Рывок рычажка. Машина вздрогнула, нос потянуло вниз. Сбросил газ почти до минимума, выровнял по утоптанной колее, что должна была стать ВПП. Земля рванулась навстречу. Удар колес о кочку отозвался в позвоночнике. Самолет подбросило, я ударился головой о фонарь. Не сломать шасси! Правая нога вдавила педаль, выравнивая рыскание. ЛаГГ, кряхтя и скрипя, помчался по неров