Между тайгой и домом

В тайге всё должно быть понятно. Сколько топлива. Сколько людей. Сколько дней до конца смены. И сколько денег придёт на карту. Если хотя бы одна из этих цифр начинает плавать — это чувствуется сразу. Но странно то, что первым тревожным сигналом стали не деньги. А картошка. Весна всегда ломает ритм. Снег уже рыхлый, дороги проваливаются, техника идёт тяжело. Люди устают быстрее, чем зимой. Организм ждёт тепла, а его нет. Мы сидели в столовой после смены. Металлические ложки стучали по мискам. Кто-то спорил о зарплатах в соседней компании. Серёга, как обычно, был центром шума. — Слышал, в «Северстрое» премию подняли на пятнадцать процентов, — сказал он. — Так и езжай туда, — ответил кто-то. — Я бы поехал. Но там дисциплина жёстче. — А у нас курорт? Смех. Повариха стояла у плиты. Молча. Она редко вмешивалась. И вдруг сказала: — Странно. Мы не сразу обратили внимание. — Что странно? — спросил Серёга. Она не повернулась. — Раньше так не списывали. — Кто? — Да кто… по документам. Серёга п

(Первая история из новой серии про настоящую рыбалку — без глянца и позёрства) Если честно, всё началось не с рыбы. Началось с усталости. Такой, которую не снимает сон. Когда вроде бы всё нормально: работа идёт, дела решаются, дом стоит, телефон не разрывается. Но внутри — шум. Постоянный, фоновый. Как будто ты всё время держишь оборону, даже когда никто не нападает. И вот однажды вечером Палыч сказал: — Мужики, поехали на северную протоку. Щука должна выйти. Он сказал это так спокойно, будто речь шла не о трёх днях без связи, без душа и без привычного комфорта, а о походе в магазин. Серёга хмыкнул: — Ты опять хочешь доказать, что там рыба «правильнее»? — Нет, — ответил Палыч. — Я хочу тишины. И вот в этот момент я понял: едем. Подготовка — половина рыбалки. Если кто-то думает, что рыбалка — это «взял удочку и пошёл», он никогда не ездил в настоящую, серьёзную вылазку. Снасти перебираются тщательно. Леска проверяется на излом. Поводки меняются, даже если «ещё вроде нормальные». Приманк

Весной стало ясно, что история не закончилась. Но летом мы осознали куда более серьёзную вещь — она только начала менять нас. После той попытки проникновения и задержания всё действительно стихло. Камеры молчали. Датчики не срабатывали. В журнале обходов — сухие, спокойные записи. Рабочий ритм вернулся. Снаружи — обычная база. Внутри — уже другая команда. Лето в тайге обманчивое. Днём светло почти до полуночи, трава поднимается быстро, запах нагретой хвои стоит тяжёлый и густой. Кажется, что всё живое, спокойное, безопасное. Но именно летом лучше всего видно, где кто ходит. Следы остаются не в снегу — в примятой траве. Не в отпечатках — в изменённой тропе. Через три недели после задержания я заметил странность. Старая просека, та самая, где зимой обрывались следы, начала меняться. Трава на одном участке была аккуратно притоптана. Не как у туристов — те идут шумно, ломают ветки. Здесь всё было тихо. Почти профессионально. — Он, — сказал Палыч, когда я показал ему место. — Думаешь? — Д

Когда снег начал проседать, тайга словно выдохнула. Зимой всё кажется простым: есть след, нет следа, есть человек, нет человека. Белый фон скрывает детали. Весной всё становится видно. И именно весной мы поняли, что история с Игорем не закончилась его уходом по реке. Сначала это были мелочи. На старой тропе, куда он уходил, появились новые кострища. Не его — это сразу было понятно. Игорь жёг аккуратно, в ямке, без мусора. Здесь же валялись обрывки упаковки, банка из-под тушёнки, следы грубых ботинок. Кто-то пришёл уже после. — Началось, — тихо сказал Палыч, когда мы стояли над этим кострищем. Я понимал, о чём он. Легенда просочилась. В посёлке слухи всегда живут дольше фактов. Кто-то видел, как мы бегали по просеке. Кто-то слышал про люк. Кто-то добавил «пропавшего десять лет назад». И вот уже история начинает притягивать лишних. Мы доложили Виктору Петровичу. Он выслушал, молча посмотрел на карту участка и сказал: — Пока наблюдаем. Это было разумно. Паника — худший союзник в тайге. Но

Он стоял у забора и смотрел прямо на базу. Не метался, не прятался за столбами. Свет прожектора ложился ему на плечо и часть лица, но капюшон всё равно скрывал глаза. Дизель гудел ровно — в этот раз без сбоев. Воздух был прозрачный, морозный, каждый звук слышен чётко. Я смотрел на него через стекло и понимал — если сейчас промолчу, если сделаю вид, что не вижу, он уйдёт. И вернётся. Потому что он пришёл не случайно. За спиной тихо скрипнула дверь. Палыч. Он тоже увидел. — Стоит? — спросил он негромко. Я кивнул. Через пару секунд в коридоре появился Виктор Петрович. Он ничего не спрашивал. Просто посмотрел в окно и коротко сказал: — Втроём. Мы вышли без спешки. Серёга выглянул из-за двери бытовки, но Виктор Петрович жестом показал ему остаться. Костя тоже появился в проёме, бледный, с напряжённым взглядом. Снег под ногами хрустел громко. Мы шли по протоптанной дорожке к калитке. Он не двигался. Когда до него осталось метров пять, он сам шагнул вперёд. — Не надо орать, — сказал он спокой

Я проснулся от тишины. Не от грохота, не от крика — именно от тишины. Дизель молчал. Секунда, вторая. В темноте кто-то тяжело выдохнул. — Опять?.. — пробормотал Серёга. Я сел на койке. Внутри неприятно сжалось. Слишком знакомое ощущение. Слишком похоже на ту ночь. Но в этот раз не было ни ветра, ни медведя. Просто тишина. Как будто кто-то аккуратно выключил звук. Через пару минут загорелись аварийные лампы. Дизель снова запустили быстро — почти сразу. Это было странно. В прошлый раз возились дольше. Я оделся и вышел наружу. Воздух стоял неподвижный. Снег хрустел под ногами. На вышке связи мигал красный огонёк. И тут я увидел Палыча. Он стоял у ворот, смотрел в сторону леса. — Ты тоже? — спросил я. Он кивнул. — Снилось, — сказал он спокойно. — Что? — Что люк открыт. Я ничего не ответил. Просто почувствовал, как по спине пошёл холод. Утром бригадир объявил, что на дальний участок снова поедут — проверить точку после вчерашнего сбоя. — Я поеду, — сказал я. — И я, — добавил Палыч. Виктор П

Три дня мы не возвращались на просеку. Работали, как обычно. Металл, мороз, короткие команды. Бригадир будто нарочно нагружал всех, чтобы лишние мысли не лезли в голову. Но они лезли. Костя всё чаще смотрел в сторону леса. Серёга шутил громче обычного. А Палыч стал молчаливее. Это я заметил первым. На четвёртый день ветер сменился. Потеплело — всего минус пятнадцать, но для нас это уже «тепло». Снег осел, наст стал плотнее. И вот тогда Костя прибежал к нам на участок. — Там… на просеке… я не специально, — запыхался он. — Просто хотел глянуть. Бригадир медленно повернулся: — Один? Костя кивнул. Я видел, как у Палыча сжались губы. — Что там? — спросил я. — Снег просел. Возле вагончика. Будто провал. Через полчаса мы уже снова ехали туда — на этот раз втроём: я, Палыч и Виктор Петрович. Костю оставили на базе. Наказание без слов. Просека встретила нас тишиной. Снег действительно просел — прямо у стены вагончика, где раньше ничего не было. Палыч присел, смахнул наст лопатой. Металл. Круглы

После той ночи разговоров стало меньше. Не потому что устали. Просто каждый думал о своём. Парней с просеки оставили в бытовке — ногу осмотрели, обмотали, дали отлежаться. Бригадир ходил хмурый. Он не любил непонятное. Я ждал, что тему закроют. Скажут — показалось, совпадение, ветер занёс. Но утром Палыч сам подошёл ко мне. — Пойдёшь? — коротко спросил он. — Куда? — Туда же. Я не стал уточнять. Понял. Через час мы уже ехали вдвоём. Без лишнего шума. Бригадир знал, но ничего не сказал. Только посмотрел долгим взглядом — мол, сами решили. Днём просека выглядела иначе. Не такой страшной. Снег блестит, небо чистое. Старый вагончик стоит перекошенный, доски почерневшие. — Вот здесь они рацию оставили, — сказал я. Палыч кивнул, но пошёл не к вагончику. Он обошёл его по кругу. Медленно. Я заметил, что он ищет не следы на снегу. Он смотрит на землю под снегом. — Что ты хочешь найти? — спросил я. Он остановился. — То, чего не должно быть. Мы зашли внутрь вагончика. Металлический стол, старая пе

Когда Виктор Петрович сказал «собираемся», никто не стал задавать лишних вопросов. Связь с дальним участком пропала в два ночи. Сначала подумали — рация глючит. Потом дизель встал. Потом медведь пришёл. Слишком много совпадений для одной ночи. К пяти утра мы уже тряслись в старом вездеходе. Я, Палыч, Серёга и бригадир. Костю не взяли — молодой ещё. Он смотрел нам вслед так, будто хотел доказать, что не испугался. А может, и правда не испугался. Просто не понял ещё, куда приехал. Дорога — условное слово. Колея среди снега и редких вешек. Фары выхватывают из темноты стволы, сугробы, иногда — следы. Палыч сидел спереди, молчал. Он вообще лишнего не говорит. — До точки сорок минут, — бросил бригадир. Серёга на заднем сиденье пытался шутить: — Может, они просто уснули. Романтика, звёзды, тишина… Никто не ответил. Через двадцать минут мы увидели первое плохое — следы. Не звериные. Человеческие. И не в сторону базы. Вездеход остановился. — Глуши, — тихо сказал Палыч. Мотор стих. Снова эта тиш

Во вторую ночь я почти не спал. Гул дизеля уже начал казаться привычным, но ближе к трём утра он вдруг оборвался. Резко. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Тишина на Севере — это не отсутствие звука. Это когда ты начинаешь слышать слишком много. Я открыл глаза. В темноте кто-то тихо выругался. — Чего это он? — прошептал Костя. — Сейчас узнаем, — спокойно ответил Палыч. Через минуту за окном хлопнула дверь, кто-то побежал по насту. Потом — короткий окрик бригадира: — Все по местам! Без суеты! Без суеты, ага. Когда минус тридцать и дизель встал — это уже не «мелочь». Без него ни тепла, ни света, ни связи. Мы быстро оделись. Пальцы ещё не проснулись, шнурки не слушались. Вышли на улицу — пар изо рта густой, как дым. У генераторной уже собрались мужики. Серёга что-то говорил слишком громко — значит, нервничает. — Фильтр, говорят, прихватило, — объяснил он мне. — Или соляра левая. Сейчас Виктор Петрович разберётся. Бригадир стоял молча, фонарь на лбу, лицо каменное. С таким не споря