Неидеальные истории Марины Саниной

Командировка Алексей просыпался каждое утро в шесть, когда будильник на телефоне издавал тихий, но настойчивый сигнал. Он работал в строительной фирме, осуществляя проекты по всей стране, от Москвы до Сибири. Командировки уже давно стали частью его жизни, и жена Ольга свыклась с его периодическими отъездами. В их с Алексеем жизни Ольга ценила стабильность. Её детство прошло в переездах — отец был военным. Сейчас они с мужем жили в уютной квартире в спальном районе. Ольга занималась бухгалтерией в небольшой компании по продаже мебели, её дни проходили за экраном компьютера, среди таблиц и отчётов. У них был сын Миша, которому недавно исполнилось восемь. В этот раз командировка была в Екатеринбург. Алексей уезжал в понедельник. — Ты надолго? — спрашивала она, укладывая его рубашки в чемодан. — Нет, надолго не задержусь, — ответил он, целуя её в макушку. — Вернусь, и поедем вместе куда-нибудь. — Пап, привези магнитик из Екатеринбурга в мою коллекцию! — попросил Миша перед его отъездо

Лена стояла в дверном проеме собственной кухни и не могла заставить себя разжать пальцы. В кулаке, до боли врезаясь в ладонь, пульсировала связка ключей от машины, а в нос бил забытый уже ею запах ментола и вчерашнего перегара. За столом, по-хозяйски придвинув к себе её ноутбук, сидел Сергей. Он громко, с наслаждением хрустел яблоком. — Кислое, — поморщился он, выплевывая кусочек кожуры прямо в кулак. — Ты раньше сладкие брала. Подешевле ищешь? Лена промолчала. Она смотрела на мужчину, с которым развелась два года назад, и пыталась найти в себе хоть каплю того трепета, который испытывала к нему раньше. Но внутри была только звенящая, ледяная пустота. И брезгливость. — Встань, — тихо сказала она. Сергей даже не шелохнулся. На его губах играла та самая снисходительная улыбка, от которой у Лены раньше подкашивались колени. Сейчас от неё противно засосало под ложечкой. — Да ладно тебе, Лен. Ну не начинай. Я только зашел, а у тебя уже лицо, как будто я твою кошку съел. Кстати, где Муськ

Утро того дня пахло фрезиями, лаком для волос и дорогим шампанским. Это был запах безупречности. Я стояла у зеркала , и отражение, казалось, принадлежало не мне, а какой-то героине глянцевого журнала. Платье цвета айвори, сшитое на заказ, обтягивало талию, словно вторая кожа. Я поправила локон, выбившийся из прически, и улыбнулась сама себе. В груди разливалось теплое, густое чувство — смесь триумфа и спокойного счастья. Мы с Андреем шли к этому три года. Три года идеальных свиданий, совместных путешествий, уютных вечеров с вином и планами на будущее. Он был тем самым мужчиной, о котором пишут в романах: надежным, внимательным, успешным архитектором с обезоруживающей улыбкой. Мои подруги завистливо вздыхали, мама украдкой вытирала слезы счастья, а я просто знала: сегодня начинается моя настоящая жизнь. Церемония в ЗАГСе прошла как в тумане. Я помню только его руки — теплые, сухие, уверенные, когда он надевал кольцо на мой палец. Помню его «Да», прозвучавшее твердо, без тени сомнения.

Рука замерла над сахарницей. Ложка дрогнула. Сахар просыпался на клеенку — старую, в мелкий цветочек, местами протертую до дыр. — Что ты сказала? — переспросила я. Тихо. Почти шепотом. Лера, моя невестка, даже не оторвалась от телефона. Сидит, нога на ногу. В красивом велюровом костюме. Ногти — свежий маникюр, ярко-красный. — Я говорю, мам, нам ключи нужны. От вашей квартиры. Полный комплект. И документы. Мы решили, что так будет лучше. Для всех. Она наконец подняла на меня глаза. В них — пустота. И легкая, едва заметная насмешка. — В смысле... для всех? — я опустилась на табуретку. Ноги вдруг стали ватными. — Ну смотрите. — Лера отложила телефон. Тон такой, будто объясняет неразумному ребенку. — У нас двое детей. Им тесно в двушке. А у вас трешка. Вы одна. Зачем вам три комнаты? Пыль гонять? А мы переедем сюда. Вам — нашу студию на окраине. Там воздух свежий, парк рядом. Для пенсионера — самое то. Я молчала. Смотрела на нее. И не узнавала. Где та скромная девочка, которая пять лет на

— Читай. Вслух читай, чтоб дошло. Золовка швырнула на кухонный стол бумагу. Плотную, с гербовой печатью. Я вытерла руки о полотенце. Старое, вафельное, в пятнах от свеклы. Руки у меня красные, шершавые — от воды и хлорки. Крем «Бархатные ручки» за 89 рублей уже не спасает. Кожа трескается. — Ну? — Света постучала наманикюренным ногтем по столу. — Чего застыла? Я взяла лист. Буквы плясали. «Завещание... всё имущество, включая двухкомнатную квартиру по адресу... завещаю дочери, Светлане Игоревне...» Дата стояла свежая. Три дня назад. — Это что? — голос мой сел. Хриплый какой-то, чужой. — Это, Ниночка, справедливость, — Света усмехнулась. Поправила воротник норковой шубы. В кухне сразу стало душно от её духов. Сладких, тяжёлых. Дорогих. — Мама решила так. Кровь — она не водица. Я опустилась на табуретку. Ножка скрипнула. В спальне за стенкой застонала Анна Петровна. Моя свекровь. — Мама решила? — переспросила я тихо. — Света, она меня вчера Лениным назвала. Она ложку в ухо несёт вместо р

- Вы мне не мать! Выезжайте отсюда немедленно! — выкрикнула невестка. Я чуть не уронила кружку, когда услышала эти слова. — Что ты сказала? Лена стояла в дверях кухни. Руки в боки. Лицо — каменное. — Я сказала: собирайте вещи. Съезжайте. Сегодня. — Лен, ты что, с ума сошла? — Нет. Я наконец-то в своем уме. Три года терпела. Хватит. Я поставила кружку. Руки тряслись. — О чем ты вообще? — О том! (швыряет на стол какие-то бумаги). Вот это объясните. Смотрю. Выписка из банка. Моя выписка. — Ты... ты копалась в моих документах? — Искала квитанции за свет. Наткнулась вот на это. (тычет пальцем в цифры) Двадцать семь тысяч приходит каждый месяц. Откуда? Господи. Как она нашла. — Лена, это... не твое дело. — Еще как мое! Вы три года жалуетесь на нищую пенсию! Я вам продукты покупаю! Лекарства! А тут двадцать семь тысяч ежемесячно капает! — Я могу объяснить... — Объясняйте. Слушаю. Села напротив. Смотрит. Ждет. Ну все. Приплыли. — Это... с квартиры. Я ее сдаю. — С какой

София жила в тихом уголке Москвы, где старые арбатские переулки пропитаны особой атмосферой. Ей было тридцать пять, и она жила без оглядки на чужие ожидания. После развода с Максимом, который ушёл от неё к другой, она словно переродилась. Оставила работу в шумном офисе, где дни сливались в единую серую ленту, и открыла маленькую галерею искусств в цокольном помещении старого дома. Там, среди холстов с абстрактными мазками и скульптур из глины, она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Собираясь на работу, София пила кофе утром на балконе, глядя, как солнце золотит крыши, а вечерами читала книги Франсуазы Саган, чьи героини учили её искусству одиночества без грусти. « Я живу сама для себя!»- повторяла она, как мантру, расставляя цветы в вазе или выбирая платье не для чьего-то взгляда, а для того, чтобы понравиться себе в зеркале. Письмо Жизнь текла плавно. Иногда случались встречи с подругами и случайный флирт, не переходящий грань дозволенности. И вот однажды в своем почтовом ящ

Я пустила золовку пожить к себе — ровно на месяц, как она и просила. Тогда мне казалось, что это даже не помощь ей, а что-то само собой разумеющееся: родственники ведь, семья. Кто в беде — тому помогают. Я ещё подумала, что месяц — это недолго, пролетит быстро, как августовский вечер. Дом у нас был старый, но крепкий, с высокими потолками и окнами в сад. Я прожила в нём более двадцати лет, знала скрип каждой половицы, каждую трещинку в стене. Дом достался мне от родителей, ещё до замужества, и муж, Сергей, всегда это подчёркивал — не вслух, но так, между строк. Он говорил: — Главное, что у нас есть крыша над головой. А чей дом — не так важно. Его сестра Лена появилась в начале осени. Стояла на пороге с двумя чемоданами, в новеньком красивом пальто, но с видом человека, которого жизнь изрядно потрепала. Развод, ссора с матерью, съёмная квартира, которая стала ей не по карману — всё это она выложила сразу, словно боялась, что я не стану её слушать. — Я ненадолго к вам, — сказала она,

Они собрались быстро. Слишком быстро — так слетаются птицы на крошки хлеба, брошенного щедрой рукой на землю. Едва прошли похороны, едва венки были убраны с могилы моего дяди, как мой телефон стал разрываться от звонков: звонили родные тёти, двоюродные братья и сестры- все те, кого я не видела годами. Все утешали меня, произносили слова соболезнования, вздыхали в трубку, но между паузами я явно чувствовала другое: нетерпение. Самый лучший дядя Моя дядя Слава умер в начале марта, тихо, ночью. Я была рядом: держала его за руку, слушала, как редеет его дыхание, как становится еле слышным пульс. Он посмотрел на меня в последний раз — без страха, без жалоб, — и прошептал: — Я благодарю тебя, моя миленькая. Мы всё с тобой, Катюша, сделали правильно. Тогда я ещё не знала, как скоро эти слова станут моей стеной и опорой. Дом, в котором мы жили, был старый, довоенной постройки, с высокими окнами и тяжёлыми дверями. Мой дядя любил его всем сердцем: половицы, скрипящие под ногами, облупившуюся

Ольга сидела на кухне и чистила картошку. Нож тупой, как всегда. Руки в земле (Опять 50 рублей на базаре зря потратила, клубни мелкие, вялые). Шея затекла от сутулой позы. За окном шумел дождь. Входная дверь хлопнула: это с работы вернулся муж. Ключи на полку. Ботинки в коридоре. Не разул (Грязь по линолеуму размажет, потом ей мыть..) — Привет. Чайник поставь. Очень кофе хочется! — Он чмокнул жену в щеку. — День был тяжелый. Я – в душ. Ольга кивнула и поставила чайник на плиту. В кармане его куртки, висевшей в коридоре на вешалке, завибрировал телефон. «На беззвучном стоит… Странно..»- подумала она. И, правда, никогда раньше Лёша не отключал звук на телефоне. …Оглядываясь на дверь в ванной, она украдкой полезла к нему в карман и достала телефон. На экране – фото симпатичной молодой девушки с длинными каштановыми волосами. Не красавица, но, довольно миленькая. Телефон вибрировал минут пять, пока Алексей не вышел из ванны- посвежевший, улыбающийся, довольный. — Это кто? — Ольга сун