Истории с 22-й полки

Гараж на Кривоусова, шестая линия. Вторник, дождь. На рейс не вышел: ждал Толика, обещал заварить кронштейн бака. Сел перебирать старый ящик. Деревянный, тяжёлый, с выжженным трафаретом «УЗТМ» на боку. Купил с рук в девяносто четвёртом, отдал тридцатку. Перебирал час. Получилось семь штук. Не больше не меньше. Тут и сообразил: эти семь железок таскаю с автобазы. С девяносто шестого. Толик зашёл через час, сварочный поставил у входа. Глянул на разложенное на верстаке. — Михалыч, у тебя сотый? — Сотый. Семьдесят восьмого года. — Тёзка. Мне дядя по наследству оставил. Толик молча сел на табуретку рядом с тисками. Поковырял зелёную краску ногтем. Краска не давалась. Один. Набор ключей рожково-накидных. От восьмого до двадцать второго. Девяносто пятый, барахолка на Уралмаше, отдал пятьсот тысяч рублями того года. Кладовщик с автобазы оглядел рожки, крякнул: «Хорошие, Михалыч. На всю жизнь.» Один на двадцать два я в две тысячи третьем потерял в кабине КамАЗа, нашёл через четыре месяца за спа

Весовая под Сызранью. Весовщик ушёл проверять пломбы на тенте. Я ждал на улице, правый карман давил на ногу. От нечего делать выложил всё на металлический борт прицепа. Семь штук, не больше не меньше. Тогда впервые посчитал. Светало. Холодный воздух пах соляркой и сырым асфальтом. Игнат, так у него на бейджике, вернулся, увидел мою выкладку. Остановился. У него самого правый карман был оттопырен с такой же стороны. — Михалыч, у тебя тоже семь? — А ты считал свои? Он плечом дёрнул. Промолчал. Посмотрел на нож. С автобазы. С девяносто шестого. Левый карман у меня всегда пустой, в правом ровно семь вещей. Так-то. Менялась техника: КамАЗ-5410, потом МАЗ-5432, теперь шведка. Менялись телефоны. Менялись ножи. А семёрка осталась. Татьяна раз сказала: «Серёж, у тебя справа карман провисает». Я плечом дёрнул. Карман продержался ещё два года, потом портной в Пышме перешил. Семь вещей лежат. Один. Телефон. Honor X8, взял в двадцать третьем у Лены в магазине, она по скидке достала. До него Nokia х

Скажу честно. В рейсе я себе не покупаю ничего. За тридцать лет за рулём ни одной майки, ни кружки, ни кепки. А Татьянин список знаю наизусть. Уже двадцать три года. И каждый раз он другой. Был две тысячи третий. Я тогда только-только пересел с КамАЗа на МАЗ и начал мотаться дальше: Москва, Самара, Уфа. До этого крутился по Уралу, никаких списков. В первый московский рейс жена сунула мне на кухне бумажку. Один пункт. Французская горчица в маленькой банке. С зёрнами. У нас в Пышме её нет. Я удивился. Я бы и сам про неё забыл на следующий день. А Татьяна помнила. Привёз. Через рейс она дала уже два пункта. Через год пять. С тех пор пишет в синем блокноте на сорок восемь листов. Третий пошёл. Прошлый закончился в марте. Так и завёлся целый ритуал. Татьяна у меня бухгалтер. На заводе в Пышме сидит за бумагами двадцать с лишним лет. Глаз арифмометр. В её блокноте всё столбцами. Сверху три города: Москва, Уфа, Казань. Под каждым список с ценой прошлого раза. Сбоку отдельная колонка кому. Вну

Пять. Зеркал. И камера. В кабине моей шведки их пять штук, и каждое отвечает за своё. Главное. Бордюрное. Мёртвой зоны. Заднее широкое. Камера на корме. Если хоть одно настроено не так, на выезде с парковки заденешь чужой бампер. Я Лёхе это объясняю третий раз. Лёха, стажёр с автобазы в Екатеринбурге, двадцать один год, синий комбез, термос за пазухой. Стоит у моего тягача на стоянке кафе «Русь» перед Ачитом и смотрит, как я зеркала проверяю. Сяду в козу как поеду. Не на полспальника, не подкрутив кресло под чай. Только потом подгоняю кронштейны. Главное левое. Большое, плоское. Видит метров на сто назад, узкую полосу. На нём ловишь, кто тебя обгоняет. Настраиваю так, чтобы по нижнему краю шёл край моего тонара. Не больше, не меньше. Под ним широкое выпуклое. Полосы искажены, всё кажется дальше, чем есть. Не верь ему как линейке. Им проверяешь, не вылетел ли кто на параллельной полосе. В Volvo FH это два зеркала в одном корпусе, с 2015-го. На МАЗе раньше было одно. Крутил головой как с

Заправщиц по именам я обычно не помню. Кивнул, заплатил, поехал. А Галю с Лукойла перед Сызранью знаю одиннадцать лет. Она тут двенадцать сидит, старше меня по этой заправке. Стыдно немного. Volvo у меня тогда был ещё новый, третий месяц лизинга. Гнал из Москвы в Самару порожняком: заказ накрылся в дороге, надо было пересидеть до утра. Дождь шёл с обеда. На М5, не доезжая Сызрани, стоит Лукойл. Серый, обычный, как сотни таких. Заехал ночью, около часа. Хотел кофе и пару часов поспать на стоянке за зданием. В окошке сидела баба. Тёмно-синяя куртка с лого, волосы в хвост, лет тридцать пять. Я попросил девяностый, на тыщу. Она кивнула. Налила. Глянула мне в лицо. Недолго, не пристально. Спросила: — Кофе сейчас или с собой? — С собой. — Термос дать чистый? Свой, поди, грязный.— Кофе сейчас или с собой? — С собой. — Термос дать чистый? Свой, поди, грязный. Достала из-под прилавка термос. Серый, китайский, с ободком. Налила из чайника. Никто меня раньше так не угощал. В правом кармане куртки

Жене не говорил пять лет. Дилер Volvo у нас в Екатеринбурге, через два микрорайона. А я каждые полгода еду к мастеру в Уфу. Восемьсот километров крюк. Один и тот же бокс, один и тот же мужик. Зовут Рустам. Познакомились случайно. Шведка в июле восемнадцатого замигала жёлтой пиктограммой коробки. I-Shift стал тупить на перегазовке. Дилер в Екатеринбурге в один голос: «Везите, посмотрим». Цена, намекнули, будет «от шестисот». Я тащил ползком до Уфы. На М5, перед Ашой, остановился у заправки. Узбек на «Скании» сказал ровно, без лишнего: — Едь в Дёму. Там Рустам в боксе. Скажешь, от Тимура. Он Volvo делает. Доехал. Бокс на отшибе, во дворе автосалона запчастей. Над воротами вывеска от руки, краской по фанере: «ремонт коробок». На полу старый линолеум, кошачьи миски, две жестяные банки из-под краски. В синем х/б халате, в синих же штанах, стоял мужик. Невысокий. Лет пятидесяти. Чёрные с проседью, коротко. Руки сухие, со светлыми шрамами на тыльной стороне. — Рустам? — Рустам. Чай будешь?— Р

За двадцать лет под рулём у меня сменилось пять навигаторов. Garmin Витькин в коробке. КПК с Навителом. Prology на присоске. Lexand. Сейчас Яндекс в телефоне. И Атлас 2011 года, бумажный, на 22-й полке. Не выбрасываю. Первый раз я увидел навигатор в 2006-м. У Витьки-напарника. Серенькая коробочка размером с пачку «Беломора», экран монохром, антенна как у рации. Garmin eTrex Vista. Витька привёз её из Питера. Помог кому-то пригнать машину, ему отдали так. Стояли на посту перед Сызранью. Витька протёр стекло рукавом, ткнул в экран и развернул коробочку ко мне. — Серёг, через два года такое будет у каждого. Я кивнул. Достал свой бумажный атлас 2003 года, посмотрел маршрут. По его навигатору карта России была белым пятном с двумя жирными линиями: М5 и М7. По моей: каждая деревня. Я ничего не сказал. Положил атлас обратно на полку. К 2008-му у нас уже у каждого второго был КПК. Asus, HP, Pocket Loox. Я купил HP iPAQ за тысячу двести с рук, у мужика на барахолке на Громова. Поставил Навител,

Кладу туда не то, что нужно. А то, что не выбрасывается. Аптечка. Огнетушитель, он под аптечкой. Красный треугольник в чёрном чехле. И ещё четыре штуки, о которых ниже. Бардачок закрывается с тихим щёлком. Я этот звук слышу одиннадцатый год. Шведку взял в две тысячи пятнадцатом. До неё работал на МАЗ-5432, с октября четвёртого года. Когда подписывал лизинг, перетащил из МАЗа в новую кабину три вещи: перчатки, треугольник, листок с номером. Сейчас в бардачке семь предметов. Никогда не делал генеральную уборку. Что нужно — лежит сверху. Что не нужно — снизу. Так-то. Один. Аптечка автомобильная, белая коробка с красным крестом. Менял один раз. В восемнадцатом просрочка вышла, Татьяна сказала, купили новую в Магните. Я бы и забыл. Два. Огнетушитель порошковый, ОП-2, два кило. Под аптечкой. Срок давно. Не достаю. Есть второй на 22-й полке, тот свежее. Три. Треугольник со светоотражателем, в чёрном чехле на липучке. Раскладывал, кажется, два раза. Один раз в позапрошлую зиму на Р-351 под Тюм

Гостиница на М5 стоит две тысячи за ночь. Стоянка у кафе — шестьсот. Я тридцать лет беру стоянку. Сплю в спальнике. И крепче, чем в любой гостинице. Не из жадности. Из расчёта. В кабине ключи всегда при тебе, машина под рукой, бак под боком. В гостинице ходишь смотреть фуру каждый час, всё равно не спишь. Расскажу пять стоянок на М5, к которым возвращаюсь тридцать лет. От Москвы до Челябинска. По порядку. Первая нормальная ночёвка от Москвы. До Шацка часов восемь, если без пробок на Бронницах. Стоянка большая, охрана с шлагбаумом, забор по периметру. Шестьсот рублей за ночь, душ двести, кафе круглые сутки. Татьяна, когда я выхожу из Пышмы, пишет в WhatsApp: – До Шацка дотянешь? – Дотяну. – Ну ляг как доедешь. Не геройствуй. Я и не геройствую. Раз в год бывает, что мест нет — заходи до десяти вечера или мимо. Дальнобоев на М5 много, и Шацк все знают. Старая привычка с КамАЗа. Дверь козы перед сном запираю на ключ. Не на защёлку. На ключ. После Пензы дотянуть до Сызрани. Это вторая ночь.

Восемь лет Тамара ведёт меню от руки. В прозрачном файлике, восемнадцать страниц. Я заглядывал. Без помарок. Каждая позиция её почерком, синим. Цены меняла, заклеивая старые маленькими полосками белой бумаги, аккуратно, как почтовая марка. «Транзит» стоит в Тольятти, на выезде в сторону Сызрани. Кафе вписано между шиномонтажкой и стоянкой для фур. Окна низкие, лампа над стойкой жёлтая, всегда включена. Снаружи две вывески: «Транзит» и «Шиномонтаж 24». Внутри пахнет солянкой, мокрыми тряпками и отдалённо соляркой с улицы. В 2017-м я возил груз в Тольятти первый раз. Жигулёвский мост, потом Южное шоссе. Дальше «Транзит». Тамаре было тогда за пятьдесят. Седой узел волос, очки на цепочке. Руки в венах, как у моей Татьяны. Я заказал борщ и котлету с гречей. Тамара спросила фамилию. — Нам зачем? — Не для базы. Для себя. Я сказал. Она написала на отдельной странице файлика. Прямо при мне. С тех пор так и зовёт, по фамилии. Я её сначала не принял. Слишком близко лезла. Хотя по-доброму. Понял э