Дневник без картинок 18+

Память о травме - это сложный груз и совершенно не простой нарратив. Это целый комплекс вопросов "а что теперь с этим делать?" - и целая система ответов на эти вопросы. Поэтому и необходимы мемориалы, поэтому так важно сохранять фокус на тех ужасах, что мы когда-то проживали или наблюдали, или совершали. Здесь нужна ремарка о том, что я не говорю о травме, когда она происходит и не говорю о флешеках, когда травма "воскресает". Я говорю о том, что после. Что делать с шрамами на душе, когда травма исцеляется? Это некоторый пост на опережение текущей социальности, но от возможной "некместностности", ценность смыслов никогда не теряется, тем более процессы исцеления - это в большинстве случаев процессы нелинейные. Опыт травмы - это опыт разделенности, это совершенно жуткий и болезненный опыт того, как не быть целым. Травма так и работает: она нарушает целостность сознания, спутывает восприятие и в буквальном смысле "раскалывает" идентичность на несколько частей. Или общество. Или общность.

Вопрос странный вроде бы, но так вышло, что многие из нас имели или имеют мало опыта того, какого это - быть живым, чувствующим и быть безопасно любимым существом. И это нетривиальная история. Основы того, как мы относимся к себе, к миру и к другим людям, как и в принципе навыки выдерживать реальность и что-то в ней делать, закладываются из раннего опыта взаимодействия со значимыми другими. А для того, чтобы чувствовать себя живым и любимым (ссылаюсь на Боулби, Винникотта и Эриксона сразу), надо иметь такой опыт в своей жизни. Увы (но на самом деле не увы) мы - социальные животные. Опыт нашего взаимодействия с другими в буквальном и материальном смысле формирует наш мозг. И если этот опыт хороший, то всё окей, но если он плохой? Если он плохой, то тут много всего может быть. И скорее всего много опыта будет о том, что быть живым и чувствующим - это означает чувствовать сильную боль, с которой никто не поможет справиться, а быть любимым - означает находиться в опасности. То есть всё пер

Продолжаем тему горевания и травмы. Помните, я писал про ад внутри? Точнее про проживание травмы, как "упасть в внутренний ад", состоящий из боли, отчаяния, ужаса и гнева? Это состояние орущего внутри ребенка. Кортизол и другие гормоны стресса блокируют в такие моменты гипокамп (он позволяет нам отличать воспоминания об угрозе от реальной угрозы), что в свою очередь "отрезает" влияние коры и сознательного контроля, система угрозы активируется, восприятие сужается и вот ты не просто вспоминаешь травматичный момент, ты его проживаешь так, будто ты до сих там и это прямо сейчас снова происходит с тобой. Это больно, это страшно... и от этого очень хочется отвлечься. И тут, кто во что умеет. И к сожалению, так вышло, что самые эффективные на короткой дистанции способы - самые вредные на длинной. Я вот в такие моменты из вредного вот что могу делать: переедаю, много курю, занимаюсь сексом или смотрю видосики про космос - я отрезаю себя от этих переживаний. Я перестаю быть в контакте с собой,

Сейчас я активно изучаю тему горевания и вот какая идея есть у Вильяма Вордена. Он выдвигает тему так называемого "запрещённого горя" или "нелегитимного горя". Это когда горюешь о том или тех, о ком горевать "не принято". Это горе о людях, которые завершили свою жизнь при "неприемлемых" обстоятельствах (самоубийство, война на стороне агрессора и т.д.), умерли от стигматизированного в обществе заболевания (к примеру, от ВИЧ-инфекции, гепатита С) или же сами по себе были далеко неоднозначными персонажами (насильники, убийцы, или же люди, причинившие нам или кому-то другому очень много боли). А в таком случае как правило блокируются либо самим горюющем, либо его поддерживающим окружением целый ворох в том числе позитивных чувств к утраченному объекту. Как признать в себе существование какой-никакой любви к утраченному отцу-насильнику и тем самым дать Работе Горя свершиться целиком? Очень и очень непросто, но это необходимый этап. Мы не выбираем наши эмоции и чувства, но мы вольны что-то д

Давно и много изучаю психотравму. По книжкам, по лекциям, по себе, по клиентам, по друзьям. С разных сторон, в разных подходах, из разных мест. Это увлекательное занятие, я вам скажу, и очень непростой труд, который требовал и требует от меня недюжей отваги и даже лёгкой степени мазохизма и безумия. Но это того стоит. Урсула Виртц называет терапию травмы "путем из ада". Так и есть. Жизнь в травме - это жизнь в аду. Причём таком аду, который внутри тебя, который ты сам поддерживаешь и который передаешь дальше, в мир. "Видишь, люди вокруг себя громоздят ады? Покажи им, что может быть по-другому" - попросила нас однажды Полозкова и вот и взаправду оказалась, что можно создавать не только ады. Конечно, никто из нас не выбирал травму, никто не выбирал поселить внутри себя преисподню, чтобы туда себя же дни напролет ссылать, но мы можем выбрать сейчас из того, что есть и что доступно, построить внутри что-то другое. И вот внутри меня поселяется покой, мне не то, чтобы хорошо, мне нормально.