Людмила Теличко

Оля скорбно стояла у края старой забытой могилы, густо заросшей дикой травой. Покосившаяся стела, с выщербленными боками и корявыми дырами, упорно сопротивлялась падению. Ржавчина давно съела старое железо, и лоскутки его едва держались под жестокими ветрами. Словно хотели сказать всем приходящим, хотя их было всего- то два или три человека за пятьдесят долгих лет: «видите, несмотря ни на что, я держусь, я жду...». Едва различимые буквы повествовали миру о том, что здесь захоронена одинокая женщина, память о которой всегда кричала раздражением и злостью окружающих. О ней всегда говорили немногословно: просто и цинично: - Старая ведьма, злая, как собака и вредная, как сотни назойливых мух. – Ни больше, ни меньше. - Старая карга, вечно с палкой бродила, чтобы ударить посильнее, если что… - Вредная старуха. - Выжившая из ума ст… Сколько помнит себя Оля в этой семье, других слов она о бабе Кате не слышала и всегда недоумевала. Иногда спрашивала мужа: - Почему о ней так плохо отзываются

В открытое окно резко врывался свежий ветерок и солнечные лучи. За горячим чаем с конфетами и пирожными разговор плыл легко и свободно. Девчонки, собравшиеся в гостях у Катеньки, весело смеялись, шутили, разговаривая о новом маникюре и, конечно, о парнях. О чем еще могли они болтать в свои неполные двадцать лет, как не о своих милых дружках, тем более Ольга собиралась выходить замуж за Максима, с которым встречалась больше двух лет и теперь выбирала себе платье в модном глянцевом журнале, манящем красотой линий и кроя. Кроме того разговор плавно перетекал на мужчин и поддержка подруг была ей весьма кстати. -Какая красота! - Восхищалась Ксюха, - жаль я себе такое не нашла в свое время. -А вот, смотрите! Класс! - Это, смотрите какое красивое. Да! – Катя ткнула пальцем с острым ногтем в страницу, чуть повредив глянец. - Ты в нем будешь похожа на принцессу заморскую. – Подхватила Маринка. - Тебе бы не Макса в мужья, а принца английского. - Зачем он нужен, пафосный, надменный индюк! – Отш

Шарик, сидящий мирно на цепи у калитки мог бы сейчас позавидовать хозяйке в агрессивности. Люба была злая, как собака, да и было от чего... Попадись сейчас на ее пути трактор, снесла бы за просто так, не моргнув глазом. Вообще –то, настроение у нее с утра было довольно хорошее. После пробуждения, она расслаблено пила на веранде чай с мелиссой, накормила все свое многочисленное хозяйство, мужа завтраком и спокойно пошла на работу в новом розовом платье с сиреневыми цветами, прекрасно отражающем ее отличное настроение. В конторе весело щебетала с девчонками, обговаривая последние новости, оформляла счета - фактуры, накладные привычными движениями. Пальцы так и летали над кнопками компьютера, уверенно вбивая нужные цифры. Свою работу она знала хорошо, относилась к ней ответственно и по - своему любила. Не напрягает, в чистоте, тепле и при нормальной для села зарплате. В обеденный перерыв вышла в магазин купить крупы и масла на вечер. И тут случилось то, что перевернуло всю ее умиротворенн

Ирина сидела за столом отстраненно, как одинокая нимфа, красивая и печальная. Это сквозила от каждой клеточки ее молодого тела... В то время, когда все веселились, кричали, стараясь пробиться голосом сквозь громкую музыку, задорно танцевали, она скромно переминала в руках салфетку, к еде совершенно не притрагивалась, словно была сыта или ... Глаза ее источали едва заметную грусть, печаль, были наполнены страхом или лучше сказать – выгорели. Безысходность въедливая, серая, сквозила сквозь пелену густых темных ресниц. Она была так прекрасна, чиста и несчастна одновременно. Такой женщиной нужно восхищаться, возносить на пьедестал, любить, слагать о ней стихи и оды. Чистая белая кожа с румянцем на щеках. Локоны, спущенные на плечи, утонченные черты лица, глубокий выразительный взгляд, подернутый унынием и отчаянием, бархатное платье темно- зеленого цвета прекрасно сидело, тонкая золотая цепочка нежно обрамляла изгибы шеи – мечта поэта, художника, мечта любого мужчины. Музыка закончилас

Вера Николаевна битый час сводила накладные в единую расчетную таблицу. Она так устала от мелких цифр. Оторвалась от монитора и поморгала часто, часто, давая глазам разгрузку. Потом встала, прошла к окну, из которого открывался прекрасный вид на парк. Любой другой человек сказал бы, что ничего в этом парке хорошего нет, подумаешь, пару елок, да лиственных деревьев выстроились в ряд, но Верочка всегда умела видеть красоту там, где ее, казалось и быть не могло. Природа ей благоволила. Высокие клены и величественные каштаны приветственно шевелили налитой яркой листвой от теплого майского ветерка. Окно было открыто настежь, обдавая свежестью начинающегося утра. Было где-то около одиннадцати часов, солнце, почти в зените, уже успело обогреть лучами землю. На подоконнике стояли красные тюльпаны в вазе, а с улицы слышался шум движущихся машин с дороги и визг детей на школьном стадионе. Вера налила кипяток в чашку и вернулась к работе. Взяла машинально очередную накладную из стопки, и, уверен

Высохшая от старости рука, лежащая поверх одеяла, судорожно дернулась. Она была настолько тонкой, что темные нити вен просвечивали под бледной кожей, больше похожей на сморщенный пергамент. Нина Александровна открыла испуганные глаза и стала хватать ртом воздух, словно рыба перед приготовлением, оставшаяся без воды. В комнате было тихо и помощи ждать неоткуда. Она давно, больше двух месяцев, лежала одиноко в своей кровати, без сил, в комнате наполненной старыми раритетными вещами, окружавшими ее пространство всю сознательную жизнь. Не от того что ей плохо, просто она была слишком стара, чтобы просыпаться, как прежде, рано утром, бежать на кухню и пить кофе с блинчиками, начиненными творогом, кормить кошку Мурку. - Мурка, - прошептала она едва шевелящимися губами. – Где ты? Сколько лежит она здесь, в забытьи, не вставая? Два дня или три, а может неделю? Лоб ее сморщился еще больше, пытаясь понять какой сегодня день. Горло от сухости сжималось мертвой хваткой, воздуха не хватало. Дверь т

Летнее утро уже раскрасило первыми лучами верхушки высоких берез, которые вымахали рядом с домом на высоту более шести метров так, что выглядывая из окна на втором этаже, дорога закрывалась полностью. Не видно кто едет по ней, да и шут с ней дорогой, главное, что в окна никто не заглядывает, разве что луна по ночам. Василий Петрович потянулся томно в своей полосатой пижаме на широкой кровати, устеленной дорогим постельным бельем, и, крякнув два раза, присел. Поднялся, еще раз присел. Сделал несколько махов руками. Спешить ему некуда, день обещал быть спокойным, до работы целый час, успевает. - Жить хорошо! – Выдавил он из себя, любуясь своим отражением в зеркале. Холеный вид, надменный взгляд, властный... именно таким и должен быть руководитель. Для убедительности он нахмурил лоб, сделал недовольное лицо, слегка улыбнулся. - Хорош товарищ! – Поправил галстук. - Васенька, дружок, - завтракать, позвала его жена Василиса. Имея большие возможности, прислугу в доме никогда не держали. Весь

Оксана весело собиралась в Москву, складывая в розовый чемодан свитер, брюки, блузки и предметы личной гигиены. Она смотрела на свой список, все ли положила, отмечая нужную строку галочкой... Девушка, закончившая институт с красным дипломом, давно мечтала о престижной работе и хорошей зарплате, только где это взять в небольшом приморском городке. Ей хотелось вырваться на волю, туда, где открывается путь невероятных возможностей и перспектив, где можно приложить свои знания в дело, занять нужную нишу и удовлетворить юношеские амбиции. Каждую ночь она грезила огнями Москвы, шумом метро, толпами людей, снующих по улицам, и видела себя, среди них, став частью мегаполисного хаоса. И пусть ее толкают, смеются в лицо, сигналят, просят посторониться – она тут, она двигается, она живет. Офисные коридоры со стеклянными стенами, просторными кабинетами и огромными витражными окнами станут ее рабочим местом вне всякого сомнения. Дубовый массивный стол и глубокое кожаное кресло ожидают ее присутс

В доме наступила обволакивающая тишина, такая тихая, которая заползает в уши, и, ты начинаешь слышать звук крови, пульсирующей в висках, как набат. Ирина замолчала... Совсем… Сорок лет она устраивала жуткие скандалы, истерики, (по словам мужа), старалась разговаривать с мужем о насущных проблемах, он не слушал, громко смеялась над его жалкими потугами поговорить с родственниками и плакала, а тут: просто замолчала. Даже перестала здороваться по утрам. Вела себя так, как будто муж перестал существовать рядом с ней, обходила его стороной, не замечая, как последнее пустое место и в упор не видела. Готовила еду, ела одиноко сама и уходила в комнату, закрывала дверь, чего прежде никогда не было. И это бесило, давило посильнее, чем железобетонный столб, упавший на слабый росток. Михаил не понимал, что произошло, или не хотел понимать, как делал это всю сознательную жизнь. Спрашивал ее натужно, но она была глуха, нема и слепа… В начале своего пути у них была одна единственная общая цель: быт