История | Скучно не будет

Сегодня Сан-Ремо знают по фестивалю итальянской песни, который в восьмидесятые показывало и советское телевидение. Летом 1943 года в четырёхэтажном отеле на окраине этого курорта отдыхали немецкие солдаты после госпиталей, и среди них жил рядовой в серой форме вермахта, говоривший по-немецки с заметным акцентом. Звали его Борис Пейко, и в санатории знали, что он русский. Что он советский военнопленный, научный сотрудник московского института с еврейской фамилией Фридман, не знал никто. В ополчение Борис Николаевич записался в июле сорок первого вместе с большой группой сотрудников своего института, причём в мемуарах честно признался, что притягивало и обещание сохранить семье зарплату (откровенность для военных мемуаров редкая). Осенью ополченцы угодили в вяземский котёл, и в октябре он оказался в плену. Фамилию отца там лучше было не называть (позже ему рассказали, как в лагере пленный донёс немцам на еврея и того бросили в карцер), так что Фридман представился девичьей фамилией мате

Признаюсь, я думал, что перебежчики из советской разведки больше всего боялись своих бывших коллег, и не без оснований. Георгий Агабеков, первым из крупных чинов ОГПУ бежавший на Запад, знал, что Москва ему этого не простит. Но в 1930 году куда сильнее чекистов его страшили двое англичан из Стамбула. Это были родители его невесты. Настоящая его фамилия была Арутюнов. Уроженец Ашхабада, он с 1924 года работал на советскую разведку в Кабуле, потом возглавлял её сеть в Персии, а в октябре 1929-го принял стамбульскую резидентуру у знаменитого Якова Блюмкина. Для турецких властей он звался господином Овсепяном и числился управляющим торговой фирмы, торговавшей велосипедами и пишущими машинками. Английский язык резидент знал неважно и взялся его подтянуть. Учительницей стала Изабел Стритер, дочь английского чиновника, служившего в Стамбуле, скромная девушка двадцати лет (разница в возрасте между ними была почти в полтора десятка лет, а наружность у ученика, если верить биографам, была самая

— Товарищ полковник, задело вас? — щуплый красноармеец подполз по песку к командиру полка. — Задело, и, похоже, крепко, — процедил Федюнинский сквозь зубы. — А куда? — В ногу. Вы сперва гляньте, при мне ли она вообще. Нога была при нём. Было 20 августа 1939 года, первый день генерального наступления у Халхин-Гола, и осколок японской мины догнал командира 24-го мотострелкового полка в нескольких шагах от броневика. Связной Попов перетянул ему ногу ремнём и поволок к своим на спине. Полковник отталкивался здоровой ногой и держал наготове револьвер. Вскоре этот человек на костылях будет упрашивать Жукова не отправлять его домой. В этот полк Иван Федюнинский впервые пришёл ещё в 1929 году, когда тот назывался 106-м Сахалинским, и водил в нём роту в боях на КВЖД. Десять лет спустя, в последних числах июня, его поставили командовать тем же полком, который после моторизации сменил номер и только что отмахал семьсот километров маршем до монгольского Тамсаг-Булака. Уроженца тюменской деревни зд

В конце шестидесятых писательница Лариса Васильева водила маленького сына в школу у Ленинградского проспекта, и дорога их шла через небольшой парк. Посреди парка громоздилось что-то широкое и брошенное, похожее то ли на каток, то ли на стадион (ни кранов, ни рабочих там давно не видели). Сын допытывался, что здесь строят, и однажды мать переадресовала вопрос старику, сидевшему на скамейке. Старик ответил так, словно речь шла о давно известном: «Это памятник Васе Сталину. Никогда его не достроят». А что собирался возвести здесь сын вождя, он толком не знал и предположил неуверенно: «кажется, бассейн для своей любовницы». Любовницу звали Капитолина Васильева (с писательницей они лишь однофамилицы). В Москву пловчиха приехала в 1944 году и стала тренером в Центральном доме Красной армии. Заплывы кролем она выигрывала на чемпионатах страны, а жила в общежитии с матерью и маленькой дочкой. Квартирный вопрос ей посоветовали решить через командующего ВВС Московского округа, генерала Василия

В 1957 году врач Николай Винокур приехал в Москву на Всесоюзный съезд врачей и при первой возможности махнул в Подольск к фронтовому другу. Застолье вышло крепким, по-фронтовому. Хозяин долго разглядывал две орденские планки на пиджаке гостя, а потом сказал: — Эх, Коля, я всю войну на передовой провёл, четыре ранения, и ни хрена. Даже медаль «За отвагу» мне пожалели дать. Оба знали, о какой войне речь, потому что воевали в одной штрафной роте. Винокур попал к штрафникам по собственной воле. Летом 1944 года он был военфельдшером в санроте 1160-го стрелкового полка 352-й дивизии, которая воевала у границы Восточной Пруссии в составе 31-й армии. Однажды командир санроты объявил, что полку придали армейскую штрафную роту и туда на время боя нужен медик. Двое других фельдшеров в землянке были людьми в возрасте и семейными, и молодой Винокур вызвался сам. Его родных к тому времени не осталось, всех забрала война. Историку Григорию Койфману, записавшему его рассказ, он потом объяснил коротко

Летом 1936 года окна камер в Старокузнецкой тюрьме стояли распахнутыми на двор (козырьков на них тогда ещё не навесили), и однажды весь корпус прильнул к решёткам. Через проходную во двор вплыла странная процессия. Двое надзирателей, скрестив руки, несли на них, как на стуле, бородатого мужика, а тот улыбался и приветственно махал окнам. Из камер неслись хохот и приветствия, и надзиратели, вот диво, тоже улыбались. Сцену эту много лет спустя описал толстовец Борис Мазурин, сидевший тогда по тому же делу, а героя её звали Яков Дементьевич Драгуновский. Тюрьма, по его разумению, была ему ни к чему, и входить в её ворота по доброй воле он не собирался. На допрос из тюрьмы Драгуновский выходил сам, а обратно у ворот ложился на землю и спокойно объяснял конвою: «Мне туда не надо…» Надзирателям ничего не оставалось, кроме как брать его на руки. Родился этот упрямец в 1886 году в крестьянской семье на Смоленщине и в Первую мировую тянул солдатскую лямку, как все. Перелом случился ночью, в

Красную тряпку на торчащем из машины грузе немецкие правила дорожного движения требовали вешать ради простой предосторожности, чтобы сзади никто не врезался. Ночью 23 октября 1967 года такая тряпка болталась на конце чего-то длинного, высунутого из разбитого заднего окна «Мерседеса». Её хозяин был законопослушен ровно настолько, насколько было нужно, чтобы не привлекать внимания. Под ковром в машине лежала американская ракета, украденная с аэродрома бундесвера. Хозяина звали Манфред Раммингер. Он родился в 1930 году в Восточной Пруссии, мальчишкой бежал с семьёй от наступавшей Красной армии и осел в Крефельде, где со временем завёл строительную фирму. Дела у фирмы шли неважно, зато сам хозяин жил на широкую ногу, гонял на синем «Мазерати», собирал гоночные кубки (около дюжины, если верить биографам) и слыл в городе первым плейбоем. Деньги ему были нужны всегда, и, как выяснилось, ему было почти всё равно, откуда они придут. С советской разведкой его свело вовсе никакое не идейное чувст

Деревенские мальчишки под Ивней считали генерала с орденами своим человеком. Он гулял с ними по полям, собирал огромные букеты и рассказывал страшные истории про перья, которые вырастают на немытых ногах. Корреспонденту, приехавшему из Москвы, этот добродушный дачник обещал прекрасную рыбалку и свежий воздух. В те же самые дни он держал наготове танковую армию, которой предстояло встать на пути главного удара Манштейна. Звали дачника Михаил Ефимович Катуков, и немцы знали его давно. Осенью сорок первого его танковая бригада под Мценском так потрепала гудериановские дивизии, рвавшиеся к Туле, что первой среди танковых частей получила звание гвардейской (так появилась знаменитая 1-я гвардейская танковая бригада). В начале 1943-го Катукову доверили только что созданную 1-ю танковую армию, и к лету она стояла на южном фасе Курской дуги, где все ждали немецкого наступления, а немцы раз за разом откладывали его срок. Ожидание затянулось, и армия обжилась. В оврагах, заросших липой и дубняко

Утром 19 августа 1991 года Маршал Советского Союза Сергей Ахромеев, как обычно, вышел на зарядку в сочинском санатории. Вернувшись, он с порога разбудил жену и внучку: «Включите быстрее телевизор!» Диктор зачитывал обращение какого-то Государственного комитета по чрезвычайному положению, и маршал слушал его молча, не проронив ни слова. Жена знала эту его привычку: когда случалось что-то важное, он замолкал. О том, что в Москве что-то затевается, он, по словам вдовы, не знал ничего. В отпуск Ахромеевы уехали 6 августа, спокойно отдыхали, и маршал, разменявший седьмой десяток, меньше всего походил на заговорщика. Хотя биография у этого отпускника была внушительная. Сын тамбовского крестьянина из села Виндрей, в сорок первом он курсантом военно-морского училища ушёл на Ленинградский фронт и в декабре был ранен. Через сорок лет он стал Героем Советского Союза и маршалом, четыре года возглавлял Генеральный штаб, в восемьдесят шестом руководил армией на ликвидации Чернобыльской аварии (об эт

Погоны с капитана сняли быстро: звёздочки сидели на «лапках», отогнул и выдернул. С орденами коменданту пришлось повозиться, они крепились на винтах, и отвинчивать их надо было, залезая рукой под гимнастёрку. «Ты прости… брат…» — тихо сказал комендант, свинчивая награды, и словно в оправдание добавил: «служба…» Дело было в декабре 1944 года на суде чести, и подсудимому, гвардии капитану Виленину Пугаеву, едва исполнилось восемнадцать. Месяцем раньше командующий группой генерал Плиев лично представил его к званию Героя Советского Союза. Имя Виленин родители дали сыну в честь Ленина. Отец мальчика, Григорий Искра-Гаевский, происходил из старинной дворянской семьи, воевал на Германской штабс-капитаном, в восемнадцатом году ушёл в Красную армию, а в тридцатые дослужился до секретаря Саратовского горкома. Девятнадцатого ноября 1937 года его арестовали (обвинительное заключение он подписать отказался), и до семьи дошёл слух, что его расстреляли. Через месяц одиннадцатилетнего Виленина выз