История | Скучно не будет

— Осип, это ты? Хозяин избы спросил это испуганно, не вставая из-за стола, и жена его прижалась к стене. На лавке у двери лежал человек, с головы до ног обросший льдом, и на человека он походил не очень. — Конечно, я. Не лешак же. Так, по семейному преданию Аллилуевых, закончилась одна из курейских рыбалок ссыльного Иосифа Джугашвили, а началась она хорошо: улов был богатый. Прежде чем идти на реку, надо, читатель, понять, куда его занесло. Туруханский край на карте выглядит просто: от Енисейска вверх по реке четыреста вёрст пустоты, а дальше ещё столько же и до самого океана. Селились там одной ниткой вдоль Енисея, по два-три двора на деревушку, и деревушки эти, которые местные звали станками, отстояли одна от другой на двадцать, а то и на сорок вёрст (по туруханским понятиям это рядом). Единственной дорогой служила сама река, летом на лодке, зимой по льду, а в распутицу край просто замирал. Джугашвили привезли сюда летом тринадцатого на четыре года, и поначалу ему достались места

Сегодня фамилию Снегов помнят разве что историки оттепели, а в пятьдесят шестом году Хрущёв взял для своего доклада о культе личности материалы, присланные именно этим человеком. На съезд его пустили гостем по разовому пропуску и не дали сказать ни слова. Настоящая фамилия у него была Фаликзон, а имя Иосиф, партийный же псевдоним он завёл себе ещё в Гражданскую. Под этим псевдонимом его и посадили. Родился будущий Алексей Владимирович Снегов в Киеве, в девяносто восьмом году позапрошлого века, к большевикам примкнул в апреле семнадцатого, а Гражданскую провёл на подпольной работе в Виннице и на Подолье. Дальше пошла обыкновенная для тех лет карьера. Аппарат ЦК украинской компартии, орготдел Закавказского крайкома, секретарское кресло в Иркутском горкоме с тридцать второго по тридцать четвёртый (должность по тем временам заметная, хотя и не из первого ряда). Ничего исключительного в этом послужном списке нет, и попал он в историю совсем по другой причине. В Закавказье он оказался не в

Каждый, кто хоть раз слышал в трубке посторонний щелчок и думал, нет ли на линии третьего, поймёт эту историю с полуслова. В Барселоне тридцать седьмого года думать было не о чем: третий там не прятался. Городская телефонная станция была захвачена вооружёнными людьми, и они сами решали, кого с кем соединять, кого отключить и чей разговор послушать. Однажды им под руку попался президент республики. Хозяйничали на станции люди с винтовками, и хозяйничали в полном смысле слова. Захотят и дадут линию, захотят и оборвут, а слушали, по свидетельству Елены Прудниковой, вообще всё подряд. Заметьте, читатель, что происходило это не в мирном городе. Шла война, у Франко имелась армия, а телефон второго по величине города страны находился в распоряжении публики, не подотчётной решительно никому (и это не оборот речи, подчиняться там было буквально некому). Публику эту надо представить, потому что киношная картинка тут только мешает. Испанские анархисты, замечала Прудникова, «это не кучка матро

— Американец, товарищ капитан, флаг ихний, — сигнальщик не отрывался от бинокля. — Просит подойти поближе. Качарава посмотрел на башни главного калибра, каких у американцев в Карском море быть не могло, и повернулся к радисту. — Диксону: вижу неизвестный вспомогательный крейсер, запрашивает обстановку. Открытым текстом. Через несколько минут «американец» назвался крейсером «Тускалуза» и попросил прекратить радиопередачу, а когда с «Сибирякова» не ответили, спустил чужой флаг и дал первый залп. Тут, читатель, надо объяснить, кто с кем встретился в полдень 25 августа 1942 года у острова Белуха. «Александр Сибиряков» был ледокольным пароходом постройки 1909 года, который накануне вышел с Диксона на Северную Землю строить полярную станцию, и вёз он сто четыре человека, из них сорок девять команды, тридцать два военных, двенадцать плотников и одиннадцать полярников, а в трюме срубленные домики и на палубе коров и собак для зимовщиков. Две пушки в семьдесят шесть миллиметров и две сорокапя

Разговор шёл между двумя однокашниками по военно-морскому училищу, и обоим было уже за семьдесят. Один из них, вице-адмирал в отставке, всю жизнь отвечал на вопрос о своей Золотой Звезде одинаково и коротко: Испания, республиканский флот, выполнял задание командования. А тут посмотрел на друга и сказал то, чего не говорил за сорок лет никому. «Звезду мне дали за вывоз золотого запаса Испании в СССР». Слушал его адмирал Андрей Трофимович Чабаненко, десять лет командовавший Северным флотом, а говорил Николай Павлович Египко, в прошлом начальник училища подводного плавания имени Ленинского комсомола. В двадцать седьмом они вместе поступили в училище имени Фрунзе и с той поры друг друга знали. Услышанное Чабаненко пересказал сыну Андрею, а уже от него история попала к писателю-маринисту Владимиру Шигину, который её и напечатал, когда обоих стариков не стало. А теперь, читатель, взгляните на документ. В указе Президиума Верховного Совета от 22 февраля 1939 года про капитана 2-го ранга Ег

Матрёна Кузакова была вдовой с пятью детьми и держала в Сольвычегодске квартиру для ссыльных, потому что кормиться больше было нечем. Добрая, но с характером железным: губы всегда плотно сжаты, лишнего слова не вытянешь. Один из постояльцев прожил у неё несколько месяцев и уехал, не застав хозяйки дома, оставив на столе деньги за квартиру. Через положенное время у Матрёны родился шестой ребёнок. Постояльца звали Иосиф Джугашвили, и знакомство их она потом описала сама. Зимой к ней зашёл мужчина, спросил про своего друга Асатиани, который квартировал у неё раньше, и назвался. Одет он был не по погоде, в осеннем чёрном пальто и фетровой шляпе, и на северном морозе это бросалось в глаза. Матрёна возьми да и спроси, сколько ему лет. — А сколько дадите? — Лет сорок, пожалуй. Гость рассмеялся и сказал, что ему только двадцать девять. Комнату он снял, и как она выглядела, хозяйка тоже рассказала без прикрас. Дом тесный, ребятня спит вповалку на полу, шуму столько, что «какое уж тут чтение».

В послужном списке гвардии военфельдшера Костриковой есть строчка, от которой становится не по себе: двадцать семь вынесенных с поля боя танкистов за две недели июля сорок третьего. Ни звезды Героя, ни всесоюзной славы за этой строчкой не последовало, хотя фамилию её знала вся страна. Правда, знала она эту фамилию в другом написании. Отец Евгении Сергеевны был Костриков только по паспорту, а на первых полосах газет проходил как Киров. История эта началась задолго до Курской дуги, и начинать её придётся с человека, которого потом провожал весь Советский Союз. Сергей Миронович Костриков появился на свет в Уржуме Вятской губернии пятнадцатого марта восемьдесят шестого года. Отец его, мещанин Мирон Иванович, подался в Вятку на заработки, семью бросил и спился, а мать, Екатерина Кузьминична, вскоре умерла от чахотки. Бабушка, как сказано в книге «50 знаменитых убийств», отдала внука в приют, «поскольку семья голодала», а по возрасту из детей подходил он один. Запомните эту подробность, чит

Сегодня «гарантия результата» у юриста считается верным признаком мошенника, и любой честный адвокат объяснит вам, что исход дела гарантировать не вправе никто. В двадцатые годы на Кубани всё было устроено обратным образом. Гарантию давал не защитник, а судья, и стоила она вдвое дешевле защиты. Крестьяне этот прейскурант выучили быстро. Чтобы понять, как такое сделалось возможным, надо знать, кого сажали в судейское кресло. Положение о судоустройстве, принятое в ноябре двадцать второго года, перечисляло к кандидату в народные судьи требования вполне определённые. Право избирать и быть избранным в советы, два года ответственной политической работы либо три года практики в органах юстиции. Про юридическое образование там нет ни слова, и переписчик тут ни при чём, потому что молодая власть обходилась без старых законников совершенно сознательно. Оттого и выходило, что в кресло садился человек, о котором знающий современник отзывался снисходительно. Про судью Черкезова кубанский защитник

В сейфе арестованного начальника Иностранного отдела лежали две бумаги, которые касались Судоплатова лично. Первая — представление к ордену Красного Знамени за операцию, с которой мало кто возвращался. Вторая — приказ о назначении его помощником начальника отдела, неподписанный. Он отнёс обе Меркулову, тот улыбнулся и порвал их у него на глазах, а обрывки бросил в корзину для бумаг, идущих на уничтожение. Понял Судоплатов эту улыбку много позже, и, надо думать, ему стало нехорошо. А дело в том, что неподписанная бумажка спасала ему жизнь. Осенью тридцать восьмого ЦК велел заново проверить и утвердить всех ответственных работников наркомата, и тот, кому выходило политическое недоверие, шёл под арест почти автоматом. Судоплатов разобрался в этом много лет спустя и записал сухо, что не понимал тогда, до чего ему повезло. Стояла бы под приказом подпись, и он попадал в число тех, кому по решению ЦК было выражено «политическое недоверие», а таких в ту зиму увозили с Лубянки по ночам. Выхо

В Аделаиде на юге Австралии в шестидесятые годы жил пожилой человек с русской фамилией, приехавший в страну по беженской линии в пятидесятом. Была жена, двое детей, работа и спокойная улица. Соседи знали его как эмигранта из Восточной Европы, каких после войны в Австралии осело немало. Чем он занимался в Белоруссии в сорок втором году, не знал никто. А занимался он вот чем. С двадцатого марта по четвёртое апреля сорок второго года немцы провели в Полесье карательную операцию под названием «Бамберг». Район окружали кольцом и вычищали изнутри. Шесть деревень сожгли вместе с жителями, ещё тридцать две сожгли частично, а всего погибло около шести тысяч человек мирного населения, то есть каждый третий житель района. В числе частей, привлечённых к подобным операциям, числилось и подразделение, о котором пойдёт речь, а дальше были «Адлер», «Блиц» и «Карлсбад» (названия красивые, а содержание у всех одинаковое, от сожжённых деревень до угона трудоспособных в Германию и убийства всех прочих).