История | Скучно не будет

13 октября 1964 года во Внуково-2 сел самолёт, шедший из Адлера. По трапу спускались двое отпускников — Никита Сергеевич Хрущёв, первое лицо и в партии, и в правительстве, да Анастас Иванович Микоян. Внизу их ждали тоже двое. Всего двое: глава госбезопасности Семичастный и Георгадзе от Верховного Совета. (Люди из Девятого управления, по позднейшему признанию самого Семичастного, тоже были на поле, но встали так, чтобы их не было видно.) Ни оркестра, ни цветов, ни соратников по Президиуму ЦК. Одни автомобили и охрана, с утра слушавшаяся уже совсем других распоряжений… А в кресло на Лубянке тремя годами раньше усадил Семичастного его предшественник и покровитель. Покровитель же во Внуково не поехал... Александр Николаевич Шелепин появился на свет в Воронеже 18 августа 1918-го. Батюшка служил по железнодорожному ведомству: чин мелкий, зато анкета сыну досталась безупречная. Дальше — МИФЛИ, сей знаменитый институт философии, литературы и истории, выпустивший добрую половину позднесоветской

Недавно я разглядывал герб одного пехотного полка армии США и не поверил своим глазам. На жёлтой ленте под белым медведем значилось по-русски, да ещё в старой орфографии: «Штыкъ рѣшаетъ». Такого не заработаешь ни во Вьетнаме, ни в Ираке. Надпись эту полк привёз из-под Архангельска, где сто с лишним лет назад американская пехота попробовала повоевать с Красной армией. Сам 339-й пехотный полк собрали в августе 1917 года в лагере Кастер из призывников Мичигана и Висконсина, за что в армии его звали «Детройтским». Летом 1918-го парней отправили в Европу, и они честно готовились к окопам Западного фронта, о том же, куда их везут на самом деле, солдатам растолковали толком лишь на подходе к Русскому Северу, когда транспорты «Нагоя», «Тидеус» и «Сомали» уже дымили в сторону Полярного круга. Президент Вильсон уверял, что его пехота будет всего лишь охранять в России склады союзных грузов, и 4 сентября 1918 года четыре с половиной тысячи американцев сошли на архангельский берег. Поначалу ново

Давайте условимся сразу, без реверансов в обе стороны. Берия был палачом — в самом прямом, некабинетном смысле. Его подпись стоит под расстрельными бумагами, он организовывал выселение целых народов, он возглавлял ведомство, через подвалы которого прошли сотни тысяч. Это факт, и обелять тут нечего. Но он же вытащил страну в атомную эпоху и за сто дней 1953 года сделал для смягчения режима больше, чем его обличители за последующие тридцать лет. Оба факта — правда. С них и начнём… Начну с обвинения, дабы потом никто не сказал, будто я тут кого-то отмываю. В начале марта 1940 года Берия подал Сталину записку с предложением расстрелять польских военнопленных и заключённых — офицеров, полицейских, чиновников. Пятого марта Политбюро согласилось. (Решение П13/144. Рассекречено в октябре девяносто второго указом Ельцина — желающие могут посмотреть на подписи своими глазами.) Так началось то, что мир знает под именем Катыни: около двадцати двух тысяч человек, убитых без суда, по спискам. Записк

Итак, август 1968 года. Пятьсот тысяч солдат, пять тысяч танков и бронемашин, войска пяти стран Варшавского договора… Всё это обрушивается на страну, которая не сделала ни единого выстрела и вообще-то считалась союзной. Принято считать сие бессмысленной жестокостью выживших из ума кремлёвских старцев. А я предложу разобраться, что именно тогда решалось — и почему решали именно так. Сразу оговорюсь, дабы не было недоразумений. Никакой «братской помощью» происшедшее не было. Помощи, знаете ли, не оказывают пятью тысячами бронированных машин среди ночи, не спросясь у правительства союзной страны. Это было подавление, и называть его следует именно так. Но и «беспричинным злодейством» оно не было тоже. Причина имелась, и весьма увесистая. Вот её мы и разберём — спокойно, по карте и по документам… Начнём не с идей, а с географии. Ибо в большой политике география, как правило, весомее идей. Поглядите на карту Европы 1968 года. Социалистический лагерь упирается в Запад тремя странами: ГДР, Чех

В наградном листе начальника 414-го полевого автохлебозавода капитана Клеппера стоят рядом две цифры. Норма выпечки — шестнадцать тонн в сутки. Выдано фактически — девятнадцать. За эти три лишние тонны человеку дали орден Красной Звезды, и, уж поверьте, дали не за красивые глаза. Занятно, что поначалу интенданта Александра Клеппера намечали к медали «За боевые заслуги», награде почтенной, но скромной. Наверху бумагу пересмотрели и подняли до ордена, а такое в наградной практике встречалось нечасто (чаще случалось обратное, представят к ордену, а спустят до медали). Формулировка в листе стоит суконная и точная: «полностью обеспечивая части Сталинградского фронта хлебом высокого качества, в период обороны города и подготовки разгрома немецких оккупантов». Так эту историю приводит Бессмертный полк России. Значит, кто-то там наверху понимал цену хлеба лучше, чем понимаем её мы. Норму бойцу на передовой определили в сентябре сорок первого, и вышло восемьсот граммов в сутки, а на холодные ме

Признаюсь, разбираясь в списке расстрелянных по «делу Берии», я споткнулся об одну фамилию. Меркулов, Кобулов, Деканозов, Гоглидзе — все они прошли с Лаврентием Павловичем, и это его давняя, ещё закавказская команда. Влодзимирский встаёт в этот ряд с оговоркой: барнаулец, начинал на Северном Кавказе, к Берии прибился уже в Москве, в тридцать восьмом. А шестой в этом списке не был ни закавказцем, ни следователем по особо важным. Восемь лет он проработал под Берией, но не по расстрельной части, а по атомной. Звали его Павел Яковлевич Мешик, и биография у него была из тех, что в сталинском аппарате считались образцовыми. Родился он в декабре десятого года в Конотопе. В органы попал молодым, а наркомом государственной безопасности Украины стал тридцати лет от роду, в феврале сорок первого, когда НКВД разделили надвое. Просидел он в этом кресле ровно до конца июля — то есть встретил в нём двадцать второе июня (должность в то лето была, прямо скажем, не подарок). Потом наркоматы слили обратн

Признаться, самое неожиданное в истории партизанской войны двенадцатого года я вычитал не про французов. За два дня до прихода Давыдова в село Егорьевское тамошние крестьяне перебили команду Тептярского казачьего полка, шестьдесят человек разом. Причина в дневнике названа прямо: казаки нечисто выговаривали по-русски. Своих приняли за чужих и вырезали подчистую. Тептяри, если вам это слово ничего не говорит, были сословием, близким к казанским татарам. С девяностых годов восемнадцатого века их перевели в служилые, и Тептярский казачий полк воевал с самого начала — это его дозор тринадцатого июня первым увидел, как великая армия переходит Неман. По-русски эти люди говорили с акцентом. Этого хватило. Вот в такие места и приехал со своей партией гусарский подполковник Денис Васильевич Давыдов. Слово «партизан» тогда, к слову, значило совсем не то, что сегодня. Партизаном звали военного, который действовал отдельной организованной группой в тылу у неприятеля, а вооружённых мужиков сам Давыд

В октябре 1812 года под деревней Городня несколько сотен казаков вылетели на большую дорогу и увидели впереди кучку всадников в тёмных плащах. До неё оставалось шагов тридцать, не больше. Ни один казак в ту минуту не знал, что в середине этой кучки сидит в седле сам Наполеон, а знал бы, дрался бы, поверьте, совсем иначе. Потому что за императора французов в русской армии было обещано такое, чего не обещали ни за одну взятую крепость. Но прежде чем вернуться на ту дорогу, придётся отмотать назад, иначе вся история покажется вам солдатской побасенкой. Матвею Ивановичу Платову шёл в двенадцатом году седьмой десяток (справочники спорят о годе его рождения — одни зовут 1751-й, другие 1753-й, так что точный возраст атамана до сих пор величина плавающая). Славу свою он нажил ещё юношей, когда с горсткой казаков сутки отбивался от многотысячной орды на реке Калалах и отбился, выстояв восемь приступов. Денис Давыдов, человек в военных делах привередливый, потом ставил тот случай в пример: «Если

Всякий, кто ехал по трассе на Ригу, видел этого солдата: бронзовая фигура в двадцать пять метров, поставленная на десятиметровую насыпь и растворяющаяся в стае журавлей. Мемориал подо Ржевом открыли только в двадцатом году, через семьдесят пять лет после Победы. До этого о Ржевской битве говорили сквозь зубы, а в парадных перечнях решающих сражений войны её не было вовсе. Начнём с географии, потому что без неё дальше ничего не понять. После того как немца отбросили от Москвы, на карте осталась уродливая выпуклость, кусок нашей земли с Ржевом, Сычёвкой, Белым и Вязьмой, вдававшийся в советскую оборону. От передового края этого выступа до окраин столицы оставалось около полутора сотен километров, и держали его немцы не по упрямству. Выступ был трамплином, с которого при удачном раскладе можно было прыгнуть на Москву вторично. Наше командование это понимало не хуже, и потому четырнадцать месяцев подряд било в одно и то же место. Битву эту в народе окрестили «ржевской мясорубкой» и «прорво

История знает случаи, когда преступление есть, а преступника нет, и это не оттого, что следствие велось дурно. Иногда преступление совершает не человек, а оно просто происходит. Девятое января 1905 года именно такой случай. Есть убитые, о количестве которых спорят до сих пор. Есть войска, стрелявшие в разных концах города. Есть высшая власть, которая после этого дня стала для народа чужой. Приказа — нет. Я перебрал версии; ни одна не сходится с документами до конца. Давайте разберёмся вместе. В архивах отложилось многое: диспозиция войск, рапорты приставов, доклады министров, дневник государя. Есть и военный отчёт с названием, от которого делается неуютно, — «Описание действий войсковых частей 9 января 1905 года». Сводка Главного штаба, составленная по рапортам начальников районных отрядов. (Заметьте сразу: это бумага обвиняемой стороны, и пролежала она под спудом четверть века — впервые её напечатали только в тридцатом году, в «Красном архиве».) Нет одной-единственной бумаги. Той,