Балаково-24

День получки в лесопункте всегда пах не праздником — властью. У кого рубли в кармане, тот и громче. Егор Дорофеев стоял у проходной, сжимал смятые купюры так, будто они могли исправить жизнь. — Тебя поздравить… — подсунулся бригадир, улыбаясь в усы. — Дочка у тебя. Егор даже не моргнул. Только скулы пошли ходуном. Он посмотрел на деньги, потом — на грязные сапоги мужиков, и сплюнул в опилки. — Дочка… — повторил он, как чужое слово. — Просил ведь: сына. Наследника. А тут… Сказал и будто сам себе под дых дал. Не потому что ребёнок — беда. А потому что в его голове «как должно быть» было важнее, чем «как есть». Домой он в тот вечер не пошёл. Зашёл к матери, на другой берег речки, и бросил на лавку мешок с вещами: — Не вернусь, пока девку не уберут с глаз. Мать, сухая, с узкими губами, подняла взгляд: — Егор, ты сейчас сам себя вычеркнул, не её. Он отмахнулся. Ему было легче злиться, чем признать: страшно. Страшно оказаться не тем мужиком, который «род продолжит», а тем, у кого «не полу

Марфа Степановна ходила на старый погост по пятницам. Не «по привычке» — по необходимости: там, под покосившимся крестом, лежал её Сашка, младший. С тех пор как его не стало, в доме будто выключили звук: всё движется, всё делается, а внутри пусто, как в вымерзшей избе. В тот день она шла своей тропкой и думала только о том, что надо бы поправить венок и подсыпать земли у оградки. И уже почти дошла, когда под клёном увидела серый комок на мокрой листве. Сначала ей показалось — мешок. Потом — что это зверь. И только когда она подошла ближе, у неё в груди что-то оборвалось: это был мальчишка. Лет девяти-десяти. Свернулся калачиком, будто хотел стать маленьким, незаметным, чтобы его не нашли даже беды. Марфа присела, забыв про колени. Коснулась лба — холодный. Не ледяной, но такой, что сердце у старухи ухнуло вниз. — Эй… — прошептала она, наклоняясь к его лицу. — Слышь… ты живой? Он дышал. Слабо, неровно. Во сне тихо стонал — как люди стонут, когда им страшно даже во сне. Марфа тряхнула ег

Пашка держал в ладонях осколки так, будто это были не куски стекла, а доказательство вины. Ваза у матери была «любимая» — не потому что дорогая, а потому что стояла в серванте ровно двадцать лет, пережила переезды, развод, праздники и ни разу не падала. Символ порядка. Символ: «у нас всё прилично». Пашка хотел как лучше. Он правда хотел. Мама пришла бы с работы, увидела чистую вазу и сказала бы: «Ой, молодец…» Он даже мысленно услышал это слово — «молодец» — и от него стало тепло. Но вазу намылил. Она стала скользкой. Пальцы у него были детские, неуверенные. Он чуть пошевелил её — и она вылетела, ударилась об край раковины, звякнула… и разлетелась. Мама вошла на кухню как раз в этот момент. И словно не увидела ни воды, ни тряпки, ни сына с мылом на руках. Она увидела только одно: разрушенный порядок. — Да кому ты такой нужен?! — голос Веры Николаевны рвал воздух, звенели стекла в серванте. — Ты же пустое место! У тебя руки из одного места растут! Вот Серёжа — олимпиадник, а ты… ты моё

— Нам нужно поговорить. Ты стал чужим, Паша. Приходишь за полночь, молчишь. От тебя пахнет... какой-то хлоркой или лекарствами. Что это за мода на такие духи? Павел даже не поднял головы. Он сидел на кухне, механически помешивая остывший чай. Ему было за пятьдесят. Полковник в отставке, человек-скала, чьё лицо за тридцать лет службы научилось не выражать вообще ничего. Елена чувствовала, как внутри закипает истерика. — Двадцать пять лет! — сорвалась она на крик. — Я ждала тебя из гарнизонов, я моталась за тобой по всей стране! А теперь ты даже не смотришь на меня. У тебя кто-то есть? Скажи правду, я соберу вещи. Только не делай из меня идиотку! Павел поднял на неё тяжелый, свинцовый взгляд. — Лена, не выдумывай. Нет у меня никого. Просто на работе завал, устаю. — Врёшь! — она швырнула кухонное полотенце на стол. — Каждый вторник у тебя «совещания». А телефон отключен. Я звонила в офис в пять вечера, секретарша сказала, что ты ушел! Где ты болтаешься четыре часа каждую неделю? Он не отв

— Только через мой труп, — процедил я, глядя, как мать расставляет на столе парадный сервиз. — Ты серьезно хочешь привести в дом этого... как ты его назвала? «Мужа мудрого возраста»? Мам, ему прогулы на кладбище ставят, а он за тортиком побёг. Мать даже не обернулась. Она бережно протерла фамильную супницу. — Его зовут Геннадий. И он не «этот», Серёжа. Он человек, который ждал меня тридцать лет. Я чуть не подавился собственным возмущением (и едва не раздавил кота, который вовремя спрыгнул с моих колен). В нашем доме на Набережной, где каждый угол дышал памятью об отце — герое-моряке, капитане дальнего плавания — этот «лысый и облезлый» пришелец выглядел как насмешка. Он явился ровно в шесть. Сутулый, в чистеньком, но явно видавшем виды пиджаке. В одной руке — затертый кожаный портфель, в другой — торт с кремовыми розами, которые на северном ветру выглядели жалко. У него был взгляд побитой собаки, ищущей, где бы приткнуться, но при этом в глубине глаз светилось какое-то пугающее спокойс

Наталья ненавидела пятничные вечера. В городе люди ждут их как спасения, а для неё это был старт изматывающего марафона. Каждую неделю сценарий не менялся: короткая вибрация телефона в кармане фартука, и на экране всплывает бодрое: «Натусик, готовь тазик! Выезжаем! Вези нас в лето!» «Лето» в понимании сестры Марины и её мужа Костика — это когда ты лежишь в шезлонге, а вокруг тебя самозарождаются холодная окрошка, хрустящие малосольные огурцы и запотевший графин с чем-то крепким. Они влетали во двор как шумный десант. — Боже, Наташка, завидую тебе чёрной завистью! — Марина уже скидывала босоножки, вонзая пятки в идеальный газон, который муж Натальи косил три часа накануне. — Воздух-то какой! Не то что в нашем человейнике. Живёте в раю и не цените! «Рай» пах навозом, соляркой и бесконечной усталостью. Пока гости «медитировали» на закат, Наталья наматывала километры между грядками и плитой. Она чувствовала себя не хозяйкой дома, а обслуживающим персоналом в отеле «всё включено», где вмест

— Галька, ты погляди! Эта ведьма опять свои гнилушки мне под калитку намела! — Надежда Петровна, грузная, в застиранном халате, с остервенением пинала кучу прелых яблок тростью. Лицо её пошло багровыми пятнами, давление явно скакало. Галя, соседка через дорогу, только вздохнула, вешая бельё: — Надя, ну сколько можно? Она же сестра тебе. Родная кровь. Скорая у неё вчера была, говорят, давление за двести. Ты бы зашла, проведала... — Не сестра она мне! — отрезала Надежда так, что трость звякнула о забор. — Змеюка подколодная! Я ей стакана воды не подам, даже если подыхать будет. Пусть ей Витенька с того света водичку носит! Она плюнула в сторону соседского участка и, тяжело кряхтя, поплелась в дом. За высоким забором, в густой тени старой груши, сидела Татьяна Петровна. Маленькая, сухая, похожая на нахохлившуюся птицу, она всё слышала. По морщинистой щеке катилась слеза. Ей было шестьдесят восемь. И она тоже ненавидела сестру. Но уже не с яростью, а как-то устало, по привычке, въевшейся в

— Подтверждаете согласие на расторжение брака? Судья, грузная женщина с потухшим взглядом, перекладывала папки, даже не глядя на нас. Ей было всё равно. Очередной конвейер. Я вцепилась пальцами в край казённого стола. Левый бок ныл — там всегда ныло перед дождём. Пустое место под рёбрами напоминало о себе. — Подтверждаю, — мой голос прозвучал глухо, будто из бочки. Справа сидел Андрей. Мой Андрей. Или уже не мой? Он выглядел как картинка из журнала про успешную жизнь: румянец во всю щёку, плечи раздались, новый костюм сидит как влитой. От него пахло дорогим парфюмом и нетерпением. Он ни разу не повернул голову в мою сторону. Я смотрела на его шею, чисто выбритую, крепкую. И вспоминала, как целовала эту же шею три года назад. Тогда она была тонкой, с серой, пергаментной кожей, а сам Андрей лежал под капельницей, отёкший, жёлтый, и пахло от него безнадёгой и лекарствами. Помню, как он сжимал мою руку своими ледяными пальцами и шептал: — Ленка, если выберусь... я тебя на руках носить буду

— Он тебя бил? — это первый вопрос, который задают все, когда узнают, почему мы расстались. — Нет, — говорю я. — Пальцем не тронул. И вижу в глазах собеседника смесь облегчения и недоверия: мол, ну а чего тогда драматизируешь? Если бы он меня ударил, всё было бы проще. Бьет — значит, враг. Тут всё понятно. Но мой ад был куда уютнее, тише и страшнее. Я прожила в нем девять месяцев, и это были месяцы, когда я медленно сходила с ума, искренне считая, что проблема во мне. Мне было двадцать три. Я была похожа на радостного щенка, который впервые выбежал на большую поляну. А Игорь… Игорь был принцем. Нет, правда. Это сейчас я начиталась умных статей про «лавбомбинг» и нарциссов, а тогда это выглядело как ожившая сказка. Он влюбился сразу и оглушительно. В день мне прилетало по тридцать сообщений: «Как ты?», «О чем думаешь?», «Ты поела?», «Я соскучился». Если я не отвечала пять минут, следовал звонок. Сначала это льстило. Ого, я настолько важна! Он встречал меня с работы не с букетами, а с ка

Инга была из тех людей, рядом с которыми хочется немедленно втянуть живот и проверить, не прилип ли к зубу укроп. В офисе её называли «рентгеном» — и не за выдающиеся таланты в медицине, а за манеру резать правду в глаза, когда об этом никто не просил. — Ты же в курсе, что у него жена на сохранении лежит? — буднично бросила она Лене, которая всё утро вилась вокруг нового айтишника, строя глазки и порхая над клавиатурой. Лену будто выключили из розетки. Весь флирт, все эти «ой, а как установить драйвер», рассыпались в пыль. Инга даже не обернулась — просто пошла дальше, чеканя шаг своими идеальными лодочками. Или вот история с Кристиной. Та месяц всем хвасталась «уникальным японским детокс-пластырем», который якобы вытягивает токсины через пятки. Стоило Инге зайти в кухню во время обеда, как через минуту весь отдел слушал лекцию о том, что состав этих пластырей — обычная древесная смола с крахмалом, а чернеют они просто от влаги ног. Кристина пластыри содрала в ту же секунду, и больше о