Московские истории

Именно тогда муж сообщил, что в воскресенье приведет к нам "необыкновенного  и прекрасного гостя из Гамбурга". "Неужели начинается?.." в ужасе подумала я тогда. Дело было на рубеже лета и осени, а потому у меня была возможность приготовить жюльен из грибов, которые продавали милые бабушки около ближайшей железнодорожной станции. Еще я к тому времени освоила рецепт быстрого приготовления теста для пирогов из блинной муки, дефицита которой не было. Антиалкогольные законы господина Горбачева подтолкнули нас готовить домашние наливки... Таким образом, стол был накрыт и не выглядел бедным. В назначенное время на пороге нашей квартиры стояла пара близнецов - муж и Гётц. Они были одного роста, одной комплекции, похожей оказалась даже манера говорить. Неожиданно общение с нашим новым гостем оказалось очень приятным. Он был совсем не похож на привычных мне немцев. Болезненно деликатный, галантный, слушающий. Интересующийся нами и уходящий в общении на второй план. Оказалось, что у него есть

Феоктиста Эклер Несколько дней назад я приводила в порядок один из книжных шкафов. В ящике, где хранится коллекция открыток мужа, лежат альбомы. Вытирая пыль с одного из них, я остановила взгляд на надписи, сделанной на мягкой коже: "Москва будущего. Эйнем". И вспомнила вереницу событий, которые привели меня к приобретению этого раритета. Все началось в середине 1980-х. Или даже раньше. Когда муж писал диплом, а потом свою первую диссертацию, тема которых требовала изучения первоисточников на немецком языке. Потому он не упускал возможность стажировок в Германии (тогда ГДР). Там он сотрудничал с соответствующими кафедрами университетов Гумбольдта, Бруно Лёйшнера, посещал Лейпциг и Дрезден, ну, и архивы естественно. В результате в ГДР у него появилось множество приятелей, с которыми он поддерживал связь. Мы поженились, муж очень гордился мною, нашей квартирой, нашими детьми, а потому наш дом в один прекрасный день превратился в место паломничества немцев, приезжавших в Москву на стажи

Ирина Ильичева: Для меня, почти полувекового жителя Таганки, московский транспорт - это прежде всего трамвай и троллейбус. Наша станция метро - "Таганская-кольцевая" - была открыта всего через полгода после моего рождения и находилась в пяти минутах ходьбы от нашего дома в Известковом переулке. Но я так любила смотреть в окна на проплывающий мимо город, что с детства чаще пользовалась наземным транспортом. Еще совсем маленькой ездила с бабушкой или родителями в поликлинику, которая располагалась в Сыромятниках. Трамвайная остановка находилась недалеко от нашего дома, но иногда приходилось пользоваться и той, что находилась на самой вершине высоченного Таганского холма, который круто сбегал к Ульяновской (Николоямской) улице. От этого здесь нельзя было пустить никакой городской транспорт, кроме трамвая, и в то время маршрут троллейбуса "Б" не замыкался. Я безумно жалею старую Таганку, собираю исторические фотографии её домов и улиц, как-то внезапно превратившихся только в воспоминан

Однажды в весеннее утро, когда сверху - синее небо и яркое солнце, а под ногами - наледь, мы с подружкой отправились гулять. Подружка решила сразить меня видом гигантского котлована, который разрыли неподалёку от её дома. С моей точки зрения, "яма" была ужасающей не только слева направо, но и сверху вниз. На дне этого ущелья были протянуты какие-то трубы и торчали штыри (наверное, арматура). Через весь котлован поверху была проложена металлическая заржавленная труба, не придававшая этому месту дополнительного очарования. Короче, жуть несусветная. Подруга семи лет отроду предложила пройти по этой трубе от края до края весь котлован. Я отказывалась, она настаивала. Я призадумалась. Пока оценивала степень риска и уровень своего бесстрашия, подруга начала путь по трубе и, пройдя некоторое расстояние, крикнула мне: - Не боись, здесь совсем чуть-чуть льда, а так все - класс! Уровень моего бесстрашия ушёл в минус. - Ирка, вернись! - орала я. В ответ "канатоходка" дрожащим голосом кричал

Владимир Федоров - о временах, когда на месте телецентра в Останкино пасли гусей и коров, а рядом стояли бараки Пушкинского студгородка, в одном из которых он жил. В Пушкинском студгородке было всего 28 домов-бараков, по 32 комнаты в каждом. Заселились в них семейные, холостые студенты и строители временно - как в общежитие. Семейные граждане, вернувшиеся с фронтов, получали здесь скромные жилища в виде одной 16-метровой комнаты с печкой. Объединяла этаж возникшая произвольно вдоль стен длиннющего коридора кухня с шестнадцатью кухонными столами. Местом случайных встреч жильцов барака была водная общественная колонка на улице и открытое всем ветрам и всем страждущим отхожее место в виде необычайного высокого домика на дворе. (Владимир Федоров, Московские истории, 4 октября 2020). Вся эта история произошла в Останкино не так уж давно, после Великой Отечественной войны, когда на территории сегодняшнего телецентра, рядом с будущей телебашней, пасли гусей, сажали картошку и выгуливали от

Елена Арямова: Наступило 1 мая. Теперь этот день почти потерял свою праздничность и у многих проходит под девизом: "Пора на дачу!" А когда-то это был настоящий праздник - День международной солидарности трудящихся. Я этот праздник в детстве очень любила. Наверное, потому, что он предвещал скорое лето, окончание занятий в школе и теплые дни, когда не надо натягивать на себя сто одежек. Итак, 1 Мая. Я просыпаюсь под песню, звучащую из репродуктора: Утро красит нежным светом стены древнего Кремля... В окне видны красные флаги, вывешенные над подъездами соседних домов. В приоткрытую дверь комнаты тянет свежеиспеченными пирогами. Значит, будут гости. Скорее всего, придут подруги моей любимой тети Оли. Ей 24 года, она хороша собой, и у нее есть молодой человек, который за ней настойчиво ухаживает. Мой папа за очень высокий рост называет его "полтора Федора" - 2 метра и еще 5 сантиметров!. На самом деле он Анатолий. Он не обижается, он добрый и сам любит подтрунивать над другими. С Толе

Ахорн Сирень - с детства родная и любимая. Дед мой, когда поднимал участок, привёз из своего прежнего московского двора несколько отростков и посадил аллеей от калитки до дома - где-то метров двадцать. Этим кустам уже больше ста лет, и они каждый год нас радуют и цветением обильным и волшебным запахом. У нас на кладбище два участка рядом, и мы посадили между ними отросток от той сирени. Вырос большой куст, и одна из веток пошла в бок и приникла к памятнику, под которым прах деда. Я, в свою очередь, на новом участке в селе тоже посадил небольшой ряд отростков той сирени и потихоньку продолжаю дело дальше: рассаживаю по периметру забора. И память, и для глаз отрада . Елена Арямова В середине 1950-х моя семья переехала жить со Студенческой улицы на Проспект Мира (тогда это было Ярославское шоссе). Вдоль шоссе ещё стояли частные домики. Весной над заборчиками палисадников нависали грозди разноцветной сирени - белой, розовой, лиловой, сиреневой, попадалась даже махровая. Мы с девчонками,

Хорошего больше После зимы первый раз ездили в свой сад. Обрадовались мы друг другу. Все деревья такие чистенькие. Открыли розы, пока пусть помокнут, потом будем стрижку делать. У белой сирени проклюнулась почки, очень надеюсь, что зацветёт нормально. Посажен пион кустовой у самого крыльца, всё время его тревожим и сегодня маленькую веточку обломили. Передвинула подальше дощечку на тропинке, а то некоторые "ходют", ветки ломают! А он уже почки надул, значит, не замерз! Вот "Огни Москвы" - сирень Колесникова, постоянно обильно цветет, посажена была для тени, но листьев мало. В прошлом сезоне я не обрезала соцветия, говорят, снегири семена сирени любят. Прилетали или нет, непонятно, но семечки в кормушке кто-то склевал. Удивили пионы некоторые - несколько стеблей не обрезала и они уже в рост пошли, перезимовали. Даже обриета одним цветочком порадовала, и гвоздика взошла. Хорошо сад перезимовал. Снега много было. Пушистый, без наста и быстро сошёл. А с сосны гнездо упало, никогда раньше

В Москве, да и в других городах нашей Родины, жители часто, не вдаваясь в исторические экскурсы, называют свои места обитания понятными каждому из "местных" словами. Так, Большую Серпуховскую улицу в Замоскворечье в обиходе зовут просто Серпуховка. А Александровские казармы (где снимали в середине 1950-х фильм "Солдат Иван Бровкин") в советское время переименовали в честь геройски погибшего на пожаре красноармейца Чернышева. С тех пор казармы в народе стали звать Черныши. Наш район зовется Даниловкой - по Данилову монастырю, что стоит тут аж с XIII века. Границы муниципальных округов и районов сто раз перекраивались и назывались разными именами, а Даниловка всегда оставалась Даниловкой. До 1991 года территория современного Даниловского района входила в состав Пролетарского и Москворецкого районов... В 1995 году муниципальные округа «Павелецкий» и «Симоновский» были включены в состав муниципального округа «Даниловский», который получил статус района Москвы и сохранил название Даниловск

В начале 1980-х я перешла работать в инспекцию Госстраха Ленинского р-на экономистом по перечислениям. Структура была такова: в штате нас около 20 человек и примерно 40 агентов. Район был большой — туда входил Большой театр, КДС, фабрика "Красная роза", 2-й медицинский на Пироговке. Один агент обслуживал одно большой предприятие, и в день их зарплаты или аванса делал месячный план - большой. Агентами работали в основном жёны местных относительно «крутых» граждан — соблазнял свободный режим. Например, МТЦУМС Минсвязь на Зубовской, где я до того работала, обслуживала оперная певица на пенсии Бекаторро Надежда Васильевна. Она и уговорила нас перейти в Госстрах, когда у нас поменялся начальник. Вместо интеллигентного генерала в отставке пришёл солдафон с любимой присказкой: "И к тюрьме привыкают...". Наше секретное машбюро взяло и уволилось. Были среди агентов генеральши, жёны дипработников. Модная холёная дама, обслуживающая Большой театр, приносила нам оттуда на продажу импортную, п