Московские истории

Умер мой жених от голодного тифа, Вася Миргородский. Тетя Оля, пока была жива, не давала согласия, все ссылалась на его небольшой рост. Мне он нравился, был веселый, жизнерадостный, несмотря на тяжелое время не унывал, пел, танцевал. Девчонки сами за ним бегали. Мы с ним на танцах получили два раза призы. Один за вальс "Березку", а второй за русскую "Славяночку". Но вот его не стало. Я уже решила, что конец для меня пришел. Уже после тетиной смерти я встретилась с Нацей Поповой. Тетя хорошо их знала еще с Кременчуга. Они не очень давно переехали в Нижнеднепровск недалеко от нас. По рассказам тети, я о них знала, и уважение тетино передалось и мне. И Наца пригласила меня к себе. С тех пор я запросто бывала у них. И всю жизнь прожили мы с семьей Поповых дружно - самые близкие для нас была эта семья. Не сразу, конечно, не скоро меня познакомили с Ларей (Илларионом) и Костей Яцыло. Я пришла к Поповым, а они у них были. Оба пошли меня провожать и стали приходить ко мне - с цветами. Ларе Кал

Когда-то у нас в селе была дача. Мы там в снегу ковры не чистили, не было их, а вот половики - дорожки самотканые из нарезанных полос остатков тканей или старой одежды - имели и стирали их на речке. Однажды решили Новый год на даче встретить. Детям угодить, в обряды поиграть. Пошли кататься на лыжах с горы. Место красивое, вокруг села холмы и горки. С возвышения речку увидели, там рыбаки сидели, у каждого своя лунка, на подергушки (удочки такие) ловили рыбку. Съехали поближе, девчонки углядели женщин, которые в прорубь белье опускали. Рядом сани с корзинами стояли, деревянные салазки. Посмотрели да домой пошли. Дома уборку затеяли и половики стали выбивать в огороде. У девочек - короткие, а у меня длинный. Дочки свои в снег бросили и валялись на них. А я свой раскатала и говорю: - Сейчас дракон прилетит. Встряхнула его, и половик лоскутный волной по снегу прошелся. Снег на солнце пылью и волна из половика разноцветного - ну натурально дракон прилетел! Еще на стульях лежали половички

Было у меня пять братьев. Хочу немного о них рассказать. Зная, что остались без родных - была им своя воля. Матерей, отцов не слушали, ну уж о тете и говорить нечего. Жаль, конечно, было их всех. Когда петлюровцы дебоширили у нас, как я плакала и ругала старшего брата Александра - через него погибло двое братьев. Александр ушел к петлюровцам, был атаманом. Владимир сначала был нигде. Потом из жалости к брату на могиле его дал клятву отомстить. И отомстил. Недалеко, под Игренью гетманцы изрубили его шашками. Виктор ушел воевать с Махно, там и погиб. Валентин, мой средний брат, - самый хороший, честный, тихий такой. Был участником вооруженного восстания на заводе, работал слесарем, состоял в дружине при заводе. Они с Александром были похожи, и его в 1937 году признали как петлюровца - один из рабочих подал голос, а Валентин его совсем и не знал. Но в то тяжелое время ежовщины не уверишь, не убедишь. Выслали его, куда не знаем, и больше мы его не видели. Вася, самый младший, ушел с б

Сергей Проскурин представляет продолжение "Записок бабушки": Заканчивала я гимназию, когда вспыхнула революция. Был у нас квартирант, работал служащим на железной дороге. Когда был первый такой радостный день, он у себя заперся и пробыл три дня не евши. На третий день ушел, только сказал: "Наплачетесь вы от этой свободы!". А дядя Ваня ответил: что будет - увидим. Хочу описать один эпизод - приезд царя. Конечно, много было суматохи, в такой суете и при такой муштровке, как над нами проделывали, можно было совсем сдуреть, а не то что не все удержать в памяти. По-моему, это было во время войны (Первой мировой). Я училась в Днепропетровске (Екатеринослав). Кто не жил в городе, должны были договориться, чтобы ночевать у кого-нибудь из девочек. Я ночевала у Маруси Петровой, потому мы себя суматошно и повели. Ровно в 9 утра тихо подошел к Царскому шатру Царский поезд. Головы всех обнажились. Его Императорское Величество в походной форме в шинели солдатского сукна, в светло-серой папахе п

Елена Арямова После серых пасмурных дней пришел февраль с морозом, снежными сугробами, а заодно и с солнечными деньками. Солнце множится, отражаясь в окнах соседних домов - прекрасно! Вот в такое утро я вышла на застеклённый балкон и встала у заиндевевшего окна. Солнце освещало снежинки, нарисованные морозом на стекле. Я невольно вспомнила детство, когда такие окна притягивали меня к себе как магнит. В моем детстве зимы были гораздо холоднее. Днем -18 - обычное явление. За ночь окно промерзало и расцветало разными узорами. Я подтаскивала к окну стул и залезала на него. Сначала я дула на стекло и, когда появлялась небольшая прозрачная дырочка, ногтем царапала лучики вокруг. Получалось солнце. Затем я прикладывала пятерню: пальцы - деревья, ладонь - сугробы. Процарапывала дом с трубой, из которой шел дым... Прекращала эти художества бабушка, которая боялась, что меня может продуть. А мне так нравились окна! Перед тем, как закрыть их на зиму, между рамами укладывали всякое украшение.

Теперь я хочу рассказать немного об отце. Нас, девочек, он не бил, попадало всегда ребятам за дело и без дела, но мы все его любили, хотя и боялись очень. Поселок был еще не застроенный, и когда отец идет от вокзала, поздно, как всегда, в окно видно, какая у него кривая дорожка. Мама, бедная, тогда берет меня за руку, а Верочку на руки и уходит к соседям. Было это не так часто, но было. Братьям она дает наказ, чтобы, как заснет отец, они в детской комнате, в окнах, открыли щеколды. Уже потом он не страшен. Она влезет в окно, соседи ей помогают, а наутро ползает за мамой на коленях, целует руки, ноги, просит прощенья, клянется, что никогда не будет, но никогда слово свое не выполняет. А ребятам доставалось. Разгонит всех - «ищите мать и ведите сюда!», - шумит, пока заснет. А иногда, когда матери уже невтерпеж совсем, уйдет отец на работу, а мама забирает нас двоих и уезжает в Нижнеднепровск, где жили дедушка, бабушка и мамины сестры. Встречают маму все хорошо. Всем ее жаль за ее такую

Из трех сестер — Лёля, Женя, Вера - моя бабушка Вера была младшей. Никаких письменных воспоминаний она нам не оставила, как, впрочем, и мои родители. Но кое-что о ее жизни все-таки узнал — благодаря вот какой оказии. В середине 1960-х годов в Москву на должность начальника управления перевели дядю Борю, сына бабушки Жени. Ему дали большую квартиру в Безбожном переулке, и бабушка Женя стала у них жить. Она была очень деятельная, а в Москве стала томиться и скучать. И дядя Боря и его старшая дочь Зоя уговорили ее написать воспоминания. Она долго отказывалась, мол, «я не писатель», но в конце концов согласилась. Этим она была занята почти два года. "Записки" изначально были рукописными в двух тетрадях. Моя кузина Зоя в середине 1990-х перепечатала и прислала мне файл, чтобы я распечатал их и переплел. Что я и сделал: Воспоминания бабы Жени довольно путанные, зато можно окунуться в то время, о котором мы знаем только по книгам. Здесь я приведу лишь отрывок из них - без редактирования. Вот

Про многие места, описанные в заметке, могу вставить свои 5 копеек. Работал в Даниловском районе, часто посещал и соседний Донской - эти причудливые детища административной реформы 1992 года, в результате которой Донскому достались два кладбища - одноименное и Даниловское. Донской монастырь и особенно старое кладбище - чудом уцелевший памятник, по мне, он интереснее Новодевичьего. Новое - в основном, громадный многоэтажный колумбарий - поражает своим масштабом. Этакий город мертвых. Люблю иногда "в денек погожий, длинный" там погулять. Старым полюбоваться, на Новом (заодно уж) проведать дальних родственников. Столетник: Мама училась в Текстильном институте. В январе 1959 года объявили первую послевоенную перепись населения. Студентов к этому активно привлекали: идете в такой-то район, обходите все «щели» и переписываете всех проживающих с их слов, без документального подтверждения. Маме и её однокурснице достался Донской монастырь. Оказалось, что там полно проживающих. В стенах мона

На "Московских историях" очередная встреча соседей. Жили в одном вроде бы небольшом доме, но так друг друга и не вспомнили. Зато поделились подробностями той, по нынешним временам, экзотической жизни. А началось все с Владимира Потресова: "Очень спокойный дом загадочной конфигурации". Ольга Девесен Моя семья, Сухачев Алексей Григорьевич и Цвелёва Елена Дмитриевна, жили в квартире № 3 в доме 20 по Большой Молчановке. У них было две дочери - Эмилия (1939), просто Мила и Елена (1944). Ближайшими соседями был Юрка Волошин и его мама. Отец Юрки был управляющим этого дома до революции. Юрка расписывал пасхальные яйца с ликом Христа. Владимир П-в Увы, не припомню. Тут такое дело: несмотря на то, что дом был двухэтажный, заселен он был, что называется, "под завязку". Кроме того, понятие "квартира" в доме № 20 имела не тот смысл, который вложен в понятие "коммуналка" - кухня, ванная, туалет и комнаты соседей. Здесь, уж не знаю по какой причине, комнаты назывались квартирами. То есть на нашем вт

Периодически мы тут устраиваем ревизию: извлекаем старые ковры, роемся в бабушкиных сундуках, разбираем антресоли. Ну и посуда, конечно, в фамильном наследии вещь немаловажная - добавим в коллекцию новые экземпляры. Елена Короннова Я купила маме с первой стипендии вот такой сервиз "Вербилки": В метро коробку уронили, разбились две тарелки. Для меня - трагедия, а мама все равно была рада! Пользуется до сих пор. Вот, правда, сахарница тоже разбилась. Ирина Жежерун От бабушки посуды почти не осталось. Несколько винных фужеров чешского цветного стекла и красивое фарфоровое немецкое блюдо с ручкой - наподобие плоской корзины - стоят в горке в её квартире, где теперь живут мои двоюродные сестры. Столовой серебро исчезло бесследно. А у меня сохранились сервизы - свадебные подарки маме с папой. Чайный "Мейсенский букет" и ручной огранки хрустальные фужеры и рюмки, к ним изящный графин под водку. Чайный сервиз сохранился полностью, хотя его всегда подавали к чаю для гостей, а они у нас бывали