Деревенские рассказы (Ольга Райтер)

Деревня Подгорное тонула в том особом, напряженном предпраздничном безмолвии, которое бывает лишь накануне больших событий. Воздух, густой от запаха горячего воска, творожных пасок и ванили, казалось, трещал. Но это была обманчивая тишина. В двух соседних домах, разделенных не столько покосившимся штакетником, сколько многолетней обидой, кипела работа. Там готовились к Пасхе. В доме номер семь на Стрелечной улице, в избе с резными наличниками, Марфа Семеновна Журавлёва, женщина крупная, с властными руками и пронзительным взглядом, ставила в печь последний противень с куличами. Её муж, Тимофей Филиппович, тихий и сутулый, как старая лошадь, украдкой поглядывал на часы. – Смотри-ка, – голос Марфы Семеновны зазвенел, как натянутая струна. – Погоду-то какую Господь дал. Ясная. Знать, к доброму празднику. Алексей с Машенькой, небось, уж выехали. Из города-то часа два езды. К десяти, думаю, будут. Я им и окорок сахарный, припасла, и пасочку в новой форме – в виде агнца. Первым делом ко

Морозное утро в деревне Озёрное, в ста километрах от райцентра, начиналось с дымных струек над крышами и звонкой тишины, которую нарушал только скрип полозьев редких саней. В самом большом доме, под резными наличниками, Марфа Степановна уже три часа как была на ногах. Её богатство не бросалось в глаза, но его уважали всей округой: крепкий двухэтажный сруб, тёплый хлев с коровой и тремя свиньями, курятник, полный птицы. — Арина! — голос свекрови прозвучал из сеней. — Ты где? Опять баклуши бьёшь? Арина, невестка, оторвалась от рубки капусты у печи. Её руки покраснели от ледяной воды, щёки пылали жаром от плиты. — Я здесь, капусту квашу. Марфа Степановна появилась в дверях кухни, высокая, сухая, с лицом, изрезанным морщинами-нитями, стянутыми в тугой узел под платком. В её глазах горел тревожный, лихорадочный блеск. — Где куры? Ты вчера вечером кур кормила? — Кормила. Заперла, как всегда. Почему спрашиваете? — Потому что кто-то лазил в курятник! — выпалила Марфа, сверля невестку взгля

Василий Иванович похоронил жену весной, когда земля оттаивала и пахла сыростью. Катерина угасла тихо, как догорающая лучина, после двух лет борьбы с недугом, который деревенский фельдшер назвал просто "слабость сердечная". Их дом, некогда шумный от смеха двоих детей, давно уехавших в город, погрузился в тишину. Василий стал вдовцом в шестьдесят два года. После сорока лет брака он чувствовал себя опустошенным. Первые месяцы он жил по инерции: вставал в пять, как будто Катя ждала его с горячим самоваром, топил печь, выходил во двор к козе Машке. Но самовар молчал, а разговаривать с козой дольше пяти минут было не о чем. Дети звонили, уговаривали продать дом в деревне Ореховка и перебраться к кому-нибудь из них. Он отмахивался: — Я тут корнями пророс. Да и… дал слово Кате. Слово было дано у ее постели, за неделю до кончины. Когда он держал ее худую, почти невесомую руку, бредившая Катя вдруг четко прошептала: — Васенька, не оставайся один. Ты у меня общительный. А он, сжав ее пальц

В деревне Сосновке, где каждая тропинка была на счету, а новости разносились быстрее, чем запах дыма из печных труб, жила тридцатисемилетняя Дарья Степанова, которую все звали просто Дашкой. Работала она на ферме дояркой с тех самых пор, как окончила девять классов. Сильные, натруженные руки знали своё дело до автоматизма, а вот сердце, закованное в привычную броню усталости, временами бунтовало, напоминая о пустоте в старом родительском доме, где из живых душ — лишь она да рыжий кот Васька. А напротив её дома, через улицу да маленький покосившийся мостик через ручей, жили Караваевы. Андрей, плотник с золотыми руками и тихим нравом, и его жена Лидия, хрупкая, но какая-то невероятно прочная внутри женщина, и двое их ребятишек — Петька и Алёнка. Их дом всегда казался Дашке уютным островком: зимой из трубы шел дымок столбом, а летом на подоконниках — куча алой и розовой герани, которую Лида растила с упорством. Андрей часто возился во дворе: то забор поправит, то качели детям новые с

Дождь начинался тихо, по-осеннему, неспешно стуча по старой жестяной крыше. Антон стоял на крыльце покосившегося родительского дома, вдыхая знакомый, до боли родной запах — мокрой земли, дыма из трубы и прелой листвы. Город с его стеклянными башнями и вечным гулом остался где-то далеко, за сотни километров отсюда. Здесь, в Заречье, время текло иначе — медленно, вязко, как этот ноябрьский дождь. Антон приехал на неделю, чтобы привести в порядок дом после смерти своего отца. Мысли путались: смета на ремонт, звонки из города, холодные, пустые комнаты и еще одно имя, которое все крутилось в голове, — Алена. С Аленкой, как он называл ее в детстве, они когда-то бегали босиком по лугу, который теперь выглядел пожухлым и печальным. Он увидел ее на следующий день у старого колодца-журавля на окраине деревни. Она легко шла с двумя ведрами на коромысле, несмотря на тяжесть. Не девчонка уже, а женщина, с темными волосами, собранными в пучок, в простой темной юбке и резиновых сапогах. — Ант

Деревня Заречье тонула в предзакатном золоте. Пыльная улица, пахнущая полынью и навозом, замирала в вечерней дреме. У околицы, в самом большом доме под новой металлочерепицей, кипели приготовления – старший сын завгара, Тимофей собирался жениться на дочери участкового, Марине. А в маленьком домике на краю деревни, где скрипели половицы и пахло кислым молоком, Алена, дочь доярки Галины, сидела на кровати, обхватив руками живот. Еще плоский, невидимый под ситцевым платьем. — Алён, ты чего такая невеселая? — мать смотрела на нее с тревогой, вытирая руки об фартук. — Тимофей-то женится. Говорят, на участкового дочке. Это же выгодно, конечно... Алена отвернулась к окну. Слово "выгодно" резануло, как серпом. Тимофей, ее Тимка, с которым они с детства бегали на речку, целовались на сеновале, мечтали... Месяц назад, когда она сказала ему о ребенке, побледнел. — Ты с ума сошла! Сейчас, когда мне карьера светит! Папа в районе пробивает мне место. И с Мариной... это же крыша, Алёна! Понимаеш

Запах мандаринов и ёлки, смешанный с ароматом гуся, висел в квартире плотным занавесом. Всё в этот вечер должно было быть идеально: первая встреча Нового года всей семьёй за пять лет. Анна Павловна, мать и свекровь, сияла, будто начищенный самовар, наблюдая, как её взрослые дети — Ольга и Максим — накрывают на стол. Подарки, аккуратно завёрнутые в блестящую бумагу, лежали горкой под ёлкой. Казалось, они мирно дожидаются своего часа. Разрядил атмосферу, как всегда, Максим. Выпив рюмку за "чтобы всё было хорошо", он хлопнул себя по лбу. — Ой, чуть не забыл! Мам, это тебе от нас с Катей. — Он протянул матери узкую изящную коробку из чёрного картона. Анна Павловна, смущённо улыбаясь, разорвала плёнку. В коробке, на мягком бархате, лежала ручка. Но не простая, а тяжёлая, перламутровая, с золотым пером, которое переливалось в свете гирлянд. На корпусе была черная гравировка: "Любимой маме". — Montblanc (название фирмы), — не без гордости пояснила Катя, жена Максима, поправляя дорогое ко

Станислав Евгеньевич, отец Ольги, не знался с дочерью больше десяти лет. Именно столько прошло со смерти его жены. Он был человеком замкнутым и немногословным и очень редко проявлял интерес к своей родне. Первое время Ольга звонила ему, но потом перестала, поняв, что отец не особо желал с ней общаться. За десять лет девушка получила высшее образование, вышла замуж и обзавелась двумя детьми. О Станиславе Евгеньевиче она и думать забыла, поэтому, когда он однажды вечером позвонил Ольге, та сильно удивилась. - Дочка, здравствуй, - прозвучал в трубке низкий голос отца. - Я тут подумал... Может, ты с ребятишками приедешь ко мне в гости? У меня же двое внуков, насколько я знаю... Ольга замерла с телефоном в руке. Она никак не ожидала от отца такого приглашения. Однако дети давно просили увидеть дедушку, и Ольга решила, что это шанс наладить отношения. - Папа, это неожиданно, - ответила она, стараясь скрыть замешательство. - Дети будут рады. Когда ты хочешь, чтобы мы приехали? - Как насчёт вы