Деревенские рассказы (Ольга Райтер)

Солнце клонилось к верхушкам елей, отливая золотом пыльную дорогу, ведущую в деревню Ольховку. Последний автобус, хрипя и подпрыгивая на колдобинах, выплюнул на обочину Анну. Она поправила сумку, туго набитую городскими гостинцами, и пошла знакомой тропкой к дому. Впереди были три дня тишины, запаха печного дыма родного, чуть обветшавшего дома и день рождения ее матери, Марии Петровны, на который соберутся все. Дом женщины стоял на отшибе, у самого леса. Большой, когда-то крепкий, теперь он немного покосился, будто устал. Его содержали две сестры: старшая, Анна, уехавшая в город двадцать лет назад, и младшая, Людмила, оставшаяся в деревне. Анна работала бухгалтером, жила в малогабаритной двушке, но каждый месяц исправно отправляла матери деньги на ремонт, лекарства и продукты. Ее подарки были практичны и дороги: хороший пуховый платок, сертификат в магазин бытовой техники, последняя модель телефона с большой кнопкой. Людмила же, работавшая почтальоном, жила в этом же доме с мате

В деревне Подгорной, что притулилась меж холмов и широкой реки, жила Алевтина Петровна. Жила не бедно: дом крепкий, с резными наличниками, огород в полгектара, да корова Зорька — кровь с молоком. Муж ее, покойный Степан, был мастером на все руки, и после него осталось хорошее хозяйство. Детей у них не случилось, и всю свою нерастраченную энергию Алевтина Петровна обратила на наблюдение за соседями. Особенно она невзлюбила семью Митрофановых, что жили через дорогу. У Галины и Фёдора было трое ребятишек, дом староват, но всегда полон смеха, а главное — яблоневый сад, лучший в округе. Каждую осень Митрофановы варили яблочное варенье, которым славились на всю волость. Алевтина Петровна же считала, что сад этот по праву должен был достаться ей — землица-то граничила с её участком, да при разделе в советские годы вышла путаница. — Опять вареньице своё закатывают, — ворчала Алевтина, глядя из-за занавески, как Галина выносила на крыльцо тазы с яблоками. — Шумят, как на ярмарке, и детишк

Деревня Малиновка утопала в предпраздничной суете. Вся улица Центральная, а по сути единственная сквозная дорога, ведущая от леса к реке, готовилась к большому событию — золотой свадьбе Василия и Анны Крутиковых. Пятьдесят лет рука об руку. Для деревни это был не просто юбилей, а почти что подвиг, эталон, на который оглядывались молодые. Василий Иванович, высокий, жилистый, с руками, искорёженными многолетней работой на тракторе, с утра нервно похаживал по двору, поправляя уже и так безупречно натянутые над столом гирлянды из полевых цветов и флажков из кумачовой ткани. Анна Степановна, маленькая, круглолицая, с вечной доброй улыбкой, отгоняла его от кухни, где вместе с дочерью Ольгой и невесткой Ларисой колдовала над едой. — Вася, не мешайся под ногами! Иди лучше встреть гостей, — крикнула она из распахнутого окна. Дочь Ольга приехала из райцентра с мужем-чиновником Сергеем и пятнадцатилетней внучкой Дашей. Сын Алексей, унаследовавший отцовскую стать и молчаливый нрав, привёз из г

Дверь захлопнулась с таким звуком, будто в уезде грянул выстрел. Сват Игнат Петрович отшатнулся, едва не задев носом дубовую, щедро украшенную коваными гвоздями, поверхность. Молодой сват, его племянник Ефим, стоял с открытым ртом, стирая с щеки растопленный снег, капавший с козырька крыльца. Тишина, последовавшая за грохотом, была густой и унизительной. — Нечего вам тут делать, — прозвучало из-за двери уже приглушенно, но так же отчетливо. Игнат Петрович медленно оправил свою новую, из заячьего меха, шапку. Лицо его, обветренное, с седыми, жесткими как проволока усами, не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Он посмотрел на дверь, словно пытаясь взглядом просверлить в ней дыру и увидеть ту, что сказала эти слова. Аграфена Семеновна, хозяйка этого крепкого, пятистенного дома на краю села Красного. Женщина, славившаяся на весь уезд не только достатком, но и крутым, непредсказуемым нравом. — Дядя… — начал было Ефим, голос его дрогнул от обиды. — Молчи, — отрезал Игнат. Он пове

В деревне Подзапрудье свадьбы были главным, если не единственным, культурным событием. А уж свадьба у Марфы Петровны, вдовы и самой хозяйственной женщины на три села, и вовсе обещала стать эталоном. Выйти замуж собиралась её дочь, Люба, девушка статная, румяная, с руками, способными и тесто месить, и корову доить, и, как шептались злые языки, мужа за вихор оттаскать при случае. Жених же был городской — Григорий, инженер из райцентра, человек тонкой душевной организации и неизбалованный деревенским размахом. Марфа Петровна готовилась к торжеству как генерал к наступлению. За месяц до события в её доме запахло маринадом и солёными грибами. — Всё должно быть шикарно! — гремела она, водружая на стол двадцатилитровый бак с мочёной брусникой. — Чтобы этот городской шкет понял, в какую семью входит! Люба, кротко помешивая варенье в тазу, в ответ вздыхала: — Мама, мой Гриша — человек очень простой. Ему бы скромно, по-семейному… — Молчи! — оборвала её мать. — «Скромно» — это у них, в ихних

Сельский клуб в деревне Заречное, действительно, был последним очагом культуры — и то говорили, что очаг этот едва тлеет. Здание послевоенной постройки с потрескавшейся штукатуркой, скрипучим полом и печным отоплением. Но именно здесь собирались на танцы под патефон, смотрели редкие киносеансы и отмечали праздники. Агафья Степановна, бывшая учительница литературы, первой узнала страшную новость. Председатель сельсовета, заехав за солью в её лавку, обмолвился: «Готовьтесь, Агафья, клуб ваш в убытке. Отопление одно чего стоит! В районе говорят — закрыть.» Весть о закрытии клуба разнеслась по деревне со скоростью ветра. К вечеру у лавки Агафьи собрались женщины — самые активные, те, кто всегда всё организовывал. — Не может быть! — всплеснула руками Марфа, библиотекарь. — Где же мы будем собираться? В магазине? Или на лавочках у колодца? — А молодёжь куда? — добавила Лидия, швея. — Они и так-то в город тянутся, а тут последнее место отнимут. — Спектакль надо поставить, — неожиданно ска

Было предрассветное июньское утро. Туман стелился по низине у реки, но на горке, где стояли два соседских дома, уже было светло. Это был дом Ивана Коваля с массивной, закрытой на амбарный замок кузницей, и дом Сергея Бармина с идеально подметённым двором и покрашенным в ядовито-голубой цвет забором. Между ними – тот самый спорный покос, узкая полоница земли с высокой, уже начинающей желтеть травой. Иван, тяжело ступая, вышел из дома и направился к сараю. Сегодня был день первого покоса. Он отодвинул ржавую щеколду, зашел в прохладный полумрак и потянулся к гвоздю, где всегда висел серп. Иван замер и перевел взгляд со стены на пол — пусто. Он обшарил все углы. Серпа не было. — Так не бывает, — хрипло пробормотал он. — Не бывает! Мужчина вышел из сарая и уставился на соседский дом. Из трубы уже валил дым – Сергей, как всегда, рано топил печь. В голове у Ивана тут же сложилась простая и ясная картина. Бармин! Конечно, это он забрал серп, чтобы сорвать покос и насолить. Не завтракая,

Утро в деревне Подгорное начиналось с мычания коров. Но из хлева Анисьи уже неделю не доносилось привычного нетерпеливого рёва. Тишина там была тягучая, больная. Анисья сидела на завалинке и гладила Зорьку по выступающим позвонкам. Та стояла, опустив голову, лишь изредка вздыхая глубоко и тяжело. — Ну что, родимая, — шёпотом говорила Анисья, — опять не поела? И воду еле тронула... Доктор говорил, печень у тебя, старая ты моя. Лекарства эти, золотые они... все до копеечки отдала. Чем тебя теперь лечить-то? Она вытерла ладонью предательскую слезу. Сбережения, медленно собиравшиеся из продажи яичек и лишнего молока, ушли в один миг на ветеринара из райцентра. А толку — ноль. Зорька угасала на глазах, а с ней угасала и сама Анисья. Без молока, без навоза на огород, без своего куска масла — это была прямая дорога в нищету. В этот момент на дорожке показалась круглая фигура Марфы Игнатьевны. Она шла не спеша, оглядывая грядки женщины оценивающим взглядом. — Анисья! Здравствуй, голубушка!

Тихоновка была деревней, где время текло медленнее, чем ручей в засушливый август. Двести душ, покосившиеся заборы, запах нагретой солнцем пыли и скошенной травы. И колодец. Не просто колодец, а "Царь-колодец", как его называли. Вода в нем была ледяной и кристально чистой. Из поколения в поколение его чистили, берегли, и он никогда не подводил. Однако это было до того самого лета. Первым забил тревогу Иван Петрович Крутов, бывший механизатор, а ныне главный хранитель деревенских традиций. Он пришел утром с ведрами, зачерпнул воды и поморщился. Вода была с неприятным, затхлым запахом, будто сверху упало что-то и сгнило. — Мать-честная! — громыхнул Иван Петрович на всю округу. — Что же это делается? Его крик, как сигнальная ракета, собрал народ. Сбежались соседи: Марфа Семеновна, худая, как жердь, с вечно недовольным лицом; молодой Андрей, недавно переехавший из города с женой; баба Глаша, знающая все сплетни еще до того, как они рождались. — Да кто же такое сделал? — заломила руки М