Протоиерей Владимир Быстрый

Вечер первого дня недели. В горнице, где за затворёнными дверями от страха собрались ученики, воскресший Христос внезапно является «и стал посреди, и говорит им: мир вам!». Этот мир, возвещённый дважды, становится не только утешением, но и основанием для нового бытия. Явив им Свои раны — неоспоримые знаки искупительной жертвы и победы, — Господь раскрывает ученикам смысл Своего посланничества: «как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас». Здесь рождается апостольская миссия Церкви. Святой Кирилл Александрийский пояснял, что «как Отец послал Сына Своего для спасения мира, так и Христос посылает апостолов, чтобы они были совершителями этого спасения». Это посланничество немыслимо без дара Святого Духа, который преподаётся через таинственное дуновение: «примите Духа Святаго». И вместе с Духом даётся власть разрешать грехи — власть, проистекающая не из человеческих заслуг, но из милосердия воскресшего Спасителя. Отсутствующий в тот миг Фома, услышав от братьев весть о явлении Господа, о

История десяти прокажённых, описанная евангелистом Лукой, подобно яркой вспышке освещает одну из глубочайших тайн духовной жизни — тайну благодарности. Десять человек, изгнанных из общества, страдающих от неизлечимой болезни, встречают Христа. Их крик: «Иисус Наставник! помилуй нас» — это крик всей человеческой боли, вопль воли, жаждущей исцеления. Господь, видя их веру, не совершает немедленного

Преподобный Нестор Летописец Часто, произнося слово «традиция», мы мысленно обращаем взор назад, в позапрошлый век, к запыленным сводам истории. Ее представляют этаким каменным стражем у ворот прогресса, чья задача — блюсти неприкосновенность устоев и шептать на распутье: «Так было, значит, так и должно быть». В этом взгляде есть своя правда, но лишь та, что лежит на поверхности. Ибо подлинная традиция — не мавзолей для прошлого, а живой родник, бьющий в сердце настоящего. Это не возврат к старому, а прорыв в вечность. Что есть старое? Это форма, отлитая в конкретную историческую эпоху, с ее немощами и предрассудками. Слепое поклонение форме — это и впрямь путь в тупик, где дух выходит, оставляя после себя лишь ритуал, лишенный смысла. Но великая мудрость традиции в том, что она является сосудом. Сосуд может быть древним, потрескавшимся, но ценность его — в содержимом, в том живом огне, что передается из рук в руки, из поколения в поколение. Этот огонь — вневременные истины, архетип

Тропарь, глас 4 Днесь благоволе́ния Бо́жия предображе́ние,/ и челове́ков спасе́ния пропове́дание,/ в хра́ме Бо́жии я́сно Де́ва явля́ется,/ и Христа́ всем предвозвеща́ет./ Той и мы велегла́сно возопии́м:\ ра́дуйся, смотре́ния Зижди́телева исполне́ние. Среди тихих и величавых праздников, что, подобно ступеням, ведут нас к вершине Рождества Христова, особое место занимает Введение во храм Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии. Этот день, озарённый светом детской веры и предвещающий грядущее спасение мира, есть праздник исполненного обета и начала новой священной истории. Не просто воспоминание исторического события, но созерцание великой тайны: явления «одушевленного Божия Кивота», в котором незримо уже пребывает Царь Славы. История этого праздника уходит в глубь веков. Хотя в церковном календаре он утвердился сравнительно поздно, лишь к VIII столетию, само событие бережно хранилось в памяти Церкви, будучи изложено в древнем апокрифическом тексте — Протоевангелии Иак

Гал.6: 11-18, Лк.8: 26-39 В одном из своих посланий апостол Павел с особой силой подчеркивает, что значит быть христианином: «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира. Ибо во Христе Иисусе ничего не значит ни обрезание, ни необрезание, а новая тварь» (Гал. 6:14–15). Эти слова — не просто богословский тезис, а свидетельство радикальной внутренней свободы, которую дарует вера. Для Павла всё, что вне Креста, теряет прежнюю ценность; всё, что прежде считалось важным — ритуалы, статус, происхождение — уступает место главному: человеку, обновлённому во Христе. Эта же тема — освобождения — звучит и в евангельском чтении, где Христос исцеляет бесноватого в Гадаринской стране. Человек, многие годы находившийся во власти нечистых духов, живший среди гробов, разрывавший цепи, был для окружающих символом безнадёжности и страха. Но Христос видит в нём не «легион» бесов, а личность, достойную исцеления. Когда бесы, изгнанны

11 Воскресное Евангелие Ин.,21: 15-25 Конец Евангелия от Иоанна являет собой исполненное глубокого смысла и тишины явление Воскресшего Христа ученикам на берегу Тивериадского озера. После чудесного улова и трапезы, когда апостолы, узнавшие в Нём Господа, всё ещё трепетно молчали, раздался вопрос, обращённый к Симону Петру: «Симон Ионин! любишь ли ты Меня больше, нежели они?» Этот вопрос не был случайным. Он пронзал самое сердце апостола, возвращая его памятью к ночи отречения, к пламени костра во дворе первосвященника. Троекратное вопрошание отзывалось в душе Петра троекратным же петушиным криком. Но в этом болезненном воспоминании заключалось не унижение, а врачевание. Гордый апостол Пётр, некогда уверявший: «Если и все соблазнятся о Тебе, я не соблазнюсь», — ныне был сокрушён и очищен покаянием. Его ответ лишён прежней уверенности: «Так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя». Он уже не дерзает говорить о любви высокой, жертвенной (ἀγαπᾶν), но смиренно свидетельствует о любви-привяза

В Евангелии от Луки Господь наш Иисус Христос предлагает притчу, чья духовная глубина и нравственная сила не умаляются с веками. Речь идет о повествовании о богаче и Лазаре – не просто истории о посмертной участи, но суровом откровении о природе человека, его ответственности и ослепляющей силе земных благ. Эта притча, занимающая стихи с 19 по 31 шестнадцатой главы, становится безмолвным укором всякой душе, предпочитающей тленное вечному и ближнего своего – собственному комфорту. «Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно» (Лк. 16:19). Этим немногими словами евангелист рисует образ жизни, всецело погруженной в стихию материального. Порфира, драгоценная пурпурная ткань, и виссон – тончайшее белое полотно для нижних одежд, – были символами не просто богатства, но статуса и власти, уделом царей и первосвященников. Ежедневное же «блистательное» пиршество говорит не столько о гостеприимстве, сколько о культе чревоугодия и самодовольст

В тихой обители близ Козельска более тридцати лет совершал свой подвиг преподобный Амвросий Оптинский. Его личность и судьба стали одним из самых ярких воплощений уникального духовного явления — русского старчества. Этот феномен, расцветший в XIX веке, был не случайным порождением времени, но глубоко укорененным в православном предании ответом на вызовы эпохи. В обществе, раздираемом сомнениями, поисками и отдалением образованных классов от веры отцов, старец становился живым свидетельством непреходящей истины, «солью земли» и «светом мира», о которых говорил Спаситель (Мф. 5:13-14). Рожденный 23 ноября (по-старому стилю) 1812 года в семье пономаря, Александр Гренков с детства был воспитан в строгой православной вере. Однако живой и общительный характер юноши долго удерживал его от исполнения данного в болезни обета — принять монашество. Лишь слово троекуровского затворника Илариона: «Иди в Оптину, ты там нужен» — стало тем решительным толчком, что привел его в 1839 году под сень дре

Тишина, что наступает после утраты, оглушает. Она не пуста, а наполнена гулом невысказанных слов, тяжестью несовершенных поступков, призрачным эхом присутствия того, кого больше нет. Боль потери близкого человека — это экзистенциальное землетрясение, рушащее привычные стены нашего мира и обнажающее нас перед вечными вопросами о жизни, смерти и смысле нашего существования. В этом пограничном состоянии человеческая душа ищет опоры, и находит их на двух, казалось бы, разных, но подчас пересекающихся путях — пути психологического осмысления и пути веры. Светский, или гуманистический, взгляд видит в горе глубокую психологическую рану, требующую внимательного и терпеливого проживания. Элизабет Кюблер-Росс, описывая стадии принятия неизбежного, дала скорбящим карту их внутреннего хаоса. Это не линейный маршрут, а мучительное блуждание, где каждая из пяти стадий — закономерный отклик души на крушение реальности: отрицание («этого не могло произойти»), гнев («за что это случилось именно со мн