Говорим об образовании

Представьте себе. Сара приехала в Россию с четким запросом: «Покажи мне место, о котором нельзя говорить вслух». Я выбрал Зимнюю Москву. Сара думает, что в России все плохо, что это страна вечного уныния, грязи и бедности. Первые 10 минут в зимней Москве Сара молчала, разглядывая заснеженные улицы, нарядные огни и суетящихся, но совершенно непохожих на «запуганных бедняков» людей. А потом, спускаясь на эскалаторе в одну из центральных станций метро, она произнесла фразу, из-за которой многие ее могут поругать в комментариях: «Стоп. Это что, вокзал? Или музей? Вы что, меня опять водите по показушным местам?» Наше погружение началось с места, которое, по моему замыслу, должно было стать самым мощным контрапунктом. Не с площади, не с музея. С метро. Для Сары, выросшей на образах полутемных, практичных, а зачастую и не самых чистых станций Нью-Йорка или Чикаго, метро — это однозначный символ городского дна, бытовой неустроенности и социального неблагополучия. Она ожидала увидеть попроша

Представьте себе такую ситуацию. Сара приехала в нашу страну с намерением найти место, о котором нельзя говорить вслух. Я решил показать ей Калугу. Сара изначально была настроена скептически, полагая, что в России всё плохо. Первые полчаса в Калуге она провела в молчании, внимательно изучая улицы города. А затем, уже в первом магазине, она произнесла фразу, которая могла бы вызвать критику в комментариях, но стала отправной точкой для всего нашего дня: «Это что, специально для туристов? Такой выбор… здесь? Не могу поверить». Мы начали не с музея, не с парадной площади. Старт был с жилого квартала и обычного магазина у Гостиных рядов. Сара искала подтверждения своей картине мира: упадок, грязь, бедность, написанные на лицах и фасадах. Она была готова фиксировать разбитые тротуары и пустые витрины как окончательный вердикт. Но город не спешил играть по чужим правилам. Чистота, отреставрированные купеческие особняки, размеренный ритм — все это было первым тихим опровержением. Однако нас

Сара из Калифорнии была непоколебима в своей уверенности. Ее образ России, склеенный из фрагментов западных новостей и голливудских сюжетов, был прост и жесток. Существовала парадная, почти бутафорская Москва для показухи. А за ее пределами лежала «настоящая» Россия, которую она описывала одним словом – «показуха». Не только физическую, но и социальную, экономическую, экзистенциальную. «Покажи мне ее, наконец, – сказала она однажды, и в ее голосе слышался вызов. – Хватит водить меня по отреставрированным центрам. Я хочу увидеть, где и как живет твоя страна на самом деле. Наверное, это очень грустно и очень бедно». Я перестал приводить доводы. Логика здесь была бессильна. Единственным лекарством мог стать только личный опыт. Я не повез ее в другой город. Я выбрал точку на карте, которую даже сложно назвать точкой. Просто повез ее в обычную Русскую деревню. Когда я назвал ее своим знакомым в Москве, они лишь пожали плечами. «А что там смотреть то?» Этот вопрос, такой естественный д

Есть странное чувство, которое появляется в конце декабря. Все вокруг бегут, готовятся, изображают радость. А тебе не хочется. Не хочется этого шума, обязательного веселья и тонны салатов. Примерно так же чувствовала себя моя подруга из Америки Сара, когда я привез её в Москву в конце декабря. «Ты хочешь встретить Новый год здесь? — спросила она скептически. — Я думала, мы будем просто смотреть город. А не участвовать в вашем… советском карнавале». Для неё Новый год был ещё одним стереотипом о России: пьянство, кашевар на трое суток, показное веселье. Она приехала с установкой: «В России всё плохо, и праздники тут — тоже сплошная показуха». Мы решили не отмечать. Совсем. И просто жить. Когда-то Новый год и правда был чудом. Для Сары чудом были бы огни Таймс-сквер. Для меня в детстве — мандарины и «Ирония судьбы». Но сейчас всё иначе. Мы можем позволить себе праздник в любой день. И сама идея «обязательного» веселья в одну ночь — это давление. Особенно когда вокруг столько настоящего,